Повздыхали.

Борька очень посочувствовал:

– Тебе выпивать исключено категорически. Только этим советом и могу помочь. Мы, наверное, не будем тоже. За компанию, – и сам удивился, – Вот не думал, что по такому грустному поводу буду призывать не пить.

Мишутка углубил этот тезис:

– И присоединяюсь, и предлагаю заверить Вадю: до твоего возвращения терпеть будем. А ты прикинь-ка: чего это будет нам стоить? И пусть тебя это поддержит. Вернёшься – помянем Сокола вместе.

Гришка ни на грамм не отклонился от общества:

– Не о чем даже и говорить, старичок. Ну совершенно. Малёк придёт из Заполярного, я и ему не дам. Будь спок: пьянкам коллективным – не бывать. Разве тайком когда. В туалете.

Подошёл Белоус, запыхавшись:

– Не уехал ещё? Боялся опоздать. У вас ведь никто подобных горьких поездок не совершал. А у меня, там, комбат ездил однажды. Передам чуток из его опыта: не пытайся «проталкивать» вагон. Дохлый номер. Даже если б ты в нём поехал. Изобрази в Мурманске суету. И всё. Пусть Сокол нас простит. Да ты сам вспомни! Как вёз РЛС. И сам ехал и трёх автоматчиков вёз. Ускорило это тебе дорогу? То-то же. Вернёшься – отрапортуешь.Успокоили меня однополчане. Ну, а что Дудник? Любой на его месте «накачивал» бы также. Да всё он знал. Не зря ж так проникновенно всматривался в меня. Не такого уже зеленоватого лейтенанта, но по сравнению-то с ним…

Военный комендант поднял на меня усталые слипающиеся глаза. Выслушал тоскливо.

– Знаю прекрасно, что вам приказано. Не вы первый, не вы последний. Можете сидеть здесь сутками. Около меня. Мы оба не узнаем, куда дальше ваш вагон двинется. И когда.

Старался пролезть к нему в окошечко:

– Чего ж мне делать-то, а? Товарищ капитан.

– Как всем. Берите до станции назначения. Езжайте, радуйтесь.

– Чему? – не понял я его. Не успел разозлиться даже.

– Да тому, что не вас везут, – сморщился капитан, – Хлопни стакан, лейтенант. Успокойся.

Как выразился мудрый Жванецкий: «Уменя с собой было». На чемоданчик свой кивнул:

– Так может, а?

Капитан скривился в неподдельном отвращении:

– Ой, ни-ни-ни. Уволь, лейтенант. Без меня. Даже слышать не могу.

– А мне, что делать-то, а? Посоветуйте.

– Езжай в Ленинград. А далее, куда там надо? В Запорожье. Можешь в Харькове остановиться. Отдохнуть. Лучше в конечном жди. По утрам справляйся. От родственников прячься. Таким вот образом.Горячо я капитана благодарил. Бутылку он так и не взял.

С Запорожской комендатуры – началось. Комендант, полковник, «пытал» меня, наверное, с час. Уходил, приходил. Главный вопрос: «Как погиб?» Стоял на своём. «При вас это случилось?» «Я был недалеко», – только это я и твердил. В конце концов, полковника я «перестоял». «Дам вам караул. И прощальный салют. Следите за прибытием тела. Сообщите накануне».

Сказать, что родственники «досаждали» – так лучше не вспоминать. Причём, женщины вели себя очень тихо. Понимающе. А вот мужчины… Хохлы, попросту говоря.

Отец Сокола, старик почти, бывший ответственный работник, очень крепкий, буквально схватил меня за горло: «Где мой сын? Что ты с ним сделал?…» Чёрные кустистые брови. У Брежнева были добрее. В русском обиходе есть пословица: «В каждой избушке – свои погремушки». На украинском как это будет? «У кажинной хати – свои – чего? Цяцки, да?» (Лещ мне, полиглот, так перевёл, вроде. Не помню).

Он с сыном, оказывается, давно и совершенно был «на ножах». Как потом я понял, по идейным соображениям. Но это ещё были семечки. На другой день появился старший брат Сокола. Он был сторонником отца. Ко мне подскочил и орал в лицо, брызгая слюной:

– Тебя зачем послали, лейтенант? Смирно стоять! Я старший по званию. Должен был ехать с моим братом. Хоть на крыше вагона…Какого он звания я так и не узнал. Ушёл и больше в дом не заходил.

Потянулись дни ожидания. Ночевал в казарме комендантской роты. Утром и вечером – на «железке». С оглядкой. Чтоб не столкнуться с братцем.

Один раз видел его издалека. Если б встретил одного – не сдержался, пожалуй. Въехал бы в запорожское рыло.

На станции познакомился с такими же ожидающими. С разных концов Союза. На пятый день пришёл вагон. С майором. Клянусь! Я не вру. Какое счастье, что я не успел побежать разносить эту скорбную новость. Раньше на станцию приехали и отец, и брат. На машине брата. Сколько ненависти было в их глазах!

Прибывший покойный майор был из Забайкалья. Оказалось, что он добирался более двух недель.

Наш Сокол из Печенги на славную запорожскую землю ехал больше восьми суток.Гроб открыли и закрыли. Я шёл впереди процессии. Нёс подушечку с наградами. Были и оркестр, и пять ружейных залпов. Какие-то другие родственники силой затащили меня на поминки. Хлопнул стакан. Чувствую: могу дальше отрубиться. Двинул в комендатуру. Отметить командировку. По дороге слёзы душили.

И рванул я в аэропорт. Требования воинские у меня были на железку. Но что-то я за последние времена слишком паровозами наелся. «Плевать, – думаю, – Со своих доплачу, в Питер на ероплане себе позволю».

Не рассчитал. Конец сентября. С бархатного сезона уйма возвращенцев. В кассе воинской посмотрели косо: и требование на ж/д, и явно «дунувши». У меня было ещё. Пузырь коньяку. Нормального советского. Ничего не поделаешь. «Дай, – думаю, – Глотну и на паровоз. Где только?» Вышел из зала ожидания в левую дверь. Оказался на краю лётного поля. Мы тогда ведь очень скучно жили. Ни тебе угонов с похищениями, ни терактов. Одно слово: застой.

Бутыль достал. Примериваюсь откупорить. Идёт летун. Один. Разбитной, молодой, развесёлый. Я его привлёк или пузырь – не суть. Он мне дружелюбно:

– Один будешь или компанию составить?

Я в том же стиле:

– Из горла только. «Ружья» [79] нету, извини.

Хоть и молодой, да глаз намётанный у него, естественно, был:

– Куда путь держишь?

– На север.

– Москва подойдёт?

Я кивнул, не думая.– Пойдём, артиллерия.

Самолёт был не очень большой. АН с каким-то номером. Точно помню. Или ЯК. С хвоста заходили. По аппарели. Как обычно несколько мест сзади пустовало. Думал присесть.

– За мной, – командовал ас.

Прямиком в пилотскую кабину. Уже выруливали на взлёт. Командир, я знал – всегда слева сидит, не оборачиваясь:

– Кого прихватил? Из чьих будешь?

– ЛенВО. Печенга. Ваш коллега.

Несколько удивившись, обернулся слегка второй, который справа:

– Это как это?

– Зенитчик.

Контакт установлен. Минут через 20 легли на курс. Сами они рулили или на автопилоте – не помню. Не заинтересовался.

Пузырь открыли тут же в кабинете. Стюардесса, естественно, черноокая Галя (с непередаваемым украинским заглавным «Г»), принесла мандарины (невиданная роскошь!) и стаканчики. Не забыла и себя. Шлёпнули тут же. Я чуть пригубил. Хотя мне требовалось больше.

– К Гале приставать будешь, печенег? – так же дружелюбно поинтересовался Лёха, что «вычислил» меня у аэровокзала. Он оказался бортмехаником.

– Хотелось бы. Извини, Галя, в другой раз. Командира похоронил. Земля ему – пухом.Пошёл в салон. Заснул мгновенно.

Сейчас вспоминаем это всё с однополчанами. Грустно, трагично. И не верится. В те времена, в те годы. Форма наша, лейтенантская, была пропуском. По нашей огромной стране. Ну, не в Кремль, конечно! А по всем просторам, где жили мы. Обычные, нормальные люди.

16. Политический приказ

Вернулся из Запорожья. Доложил. Всем: и начальникам, и сослуживцам, и дружкам близким.

Дудник глянул на меня коротко и также коротко спросил:

– Завершил всё нормально?

– Всё в порядке.

Подробностей он не требовал. А я их на поверхность и не вытаскивал.

Добавил только майор:

– Днями жена Сокола вернётся. Вдова, то есть. Может, помочь, что нужно будет. Как ты?

– Об чём речь? Чем смогу.

В свою очередь спросил о бывшем начштаба:

– А как там с Феркесиным? Роль выяснили, маску сорвали?