Дудник в сердцах плюнул:

– Хер там. Как с гуся вода. Должность ниже, деньги те же. Делать вообще ничего теперь не положено. Может, для этого всё и было задумано?

– А кто он теперь?

– Замначштаба по второму штату или что-то в этом роде, – презрения дудниковского не хватало, – Но неужели для этого нужна была «семёрка»? – вопросил, в который уж раз. Теперь Дудник.

И сам же отвечал. Как обычно, специально всё смешивая и перевирая:

– Из великих-то этот, как его? Немирович-Станиславский. Бил артистов указкой по головам и приговаривал: «Не ве-е-рю! Ох, бля, не верю».

Помолчал немного и неожиданно добавил так:

– А ведь это не я так приговаривал. Сокол это мне однажды так сказанул. Не гляди, что он такой молчаливый был. Очень думающий был мужик. Неужели он Феркесу на что-то намекнул? И за это поплатился? Ох, и горячо же здесь всё по-прежнему.

На том и ушёл я тогда от майора.

– С пустой-то коляской? Да я одной рукой переверну «Урал», – с тоской, с презрением, с жалостью какой-то говорил брат вдовы. Младший брат. Приехал вместе с ней. Помочь собрать всё, отправить. Чуть повыше меня ростом. Крепкий. Вовсе не Геркулес, – И в глаза хотел посмотреть бы. Пассажиру этому. В командировку уехал? Или в больницу? – всё оглядывался братишка, надеясь углядеть пассажира-дистрофика.

В кабинетике у Дудника вели разговор. Я попал довольно случайно. Документы им выправляли на обратный путь. Моя помощь не понадобилась.

Спросил Мишутку, эти бумаги стряпавшего:

– А где и взаправду Феркес? Хорошо б хоть брательник ему в рожу въехал.

– Потому-то его Алейник и загнал куда-то в сапёрный батальон. От греха. Хоть и прозвали его нынче Але-Улю, а всё ж неприятности жизнь научила чуять.

Брат продолжал грустно:

– Я сам выступал по первому разряду. По мотокроссу. Скажу честно: майор мне ещё и фору бы дал. Хотя сам и не гонялся. Сестра не даст соврать. А? Сестрёнка?

Та очень тихо подтвердила:

– Очень аккуратно ездил. Меня возил, так не шелохнусь, бывало. Ума не приложу. И чего ему пить вдруг удумалось?

– Я место видел. Направо слететь – так очень постараться надо. Там длиннющий тягун с правым изгибом. Прижимает влево к косогору…

– Точно! – встрял я. Не выдержал, – Меня влево и снесло к скале с прицепом. На моё счастье.– Ну, вот. Ты ж знаешь, стало быть, – брат обернулся ко мне. Продолжил, – И коляска мешает в принципе повороту вправо. Так что мне, лично, не понять.

Меня вызвал посыльный. Уходя, ещё подумал: «Файзила тоже не желал цеплять люльку. Говорил, что не желает с ней сталкиваться. Когда право руля давать будет. Но как же пьянющий в разъетинушку Феркес шею-то себе не сломал. А Сокол должен был просто вылететь из седла…»

Я не эксперт, но кубики не складывались ни коим образом.Больше вдову с братом я не видел никогда.

Зима наступила. Новый год отпраздновали.

Пахомовской жене руки не связывали за спиной. Вроде цыганёнка Яшки в «Неуловимых». Когда он зубами поднимал и «опрокидывал» стакан. Она руки на груди при этом скрестила. Пример подала, хоть и не свежий, но последователи обнаружились. У Гарбузёнка зубы крупные, выдающиеся. Он край стакана откусил. Сетовал:

– Ая-я-яй, старушка. В коллективе моей супруги с края рояля приходилось стакан брать. Примы-скрипачки должны непременно со своих инструментов уметь употреблять. А я вот опозорился. По дому скучаю, по музыке классической. Из-за этого, видимо.

Пахомовщина участия не принимал.– Волнуюсь я. Когда моя Ксюха номер смертельный кажет. Волнуюсь и икаю.

И всё бы ничего. Да к вечеру 2-го января занесла нелёгкая замкомдива нового. Нам незнакомого. У старого комдива уже обозначились проблемы. И у командарма. Про округ мы не слыхали. Видимо, тоже.

Будущий комдив собрать нас пожелал. С первой не вышло попытки. Он критиковал всех, естественно. Орал после второго захода:

– Отпуска? Я вам дам их! Попразднуете у меня ёлочку-палочку.

Из этого мы сделали два вывода. Первый вывод принадлежал Гришке:

– Чего-то у него самого с ёлкой-палкой нынче обломилось. Как я его, старички, понимаю.

Второй вывод сделал мудрый Белоус:

– Будущий комдив иносказательно всем намекает. На отпуска неотгуляные. Напоминает он вам, олухи: писать надо! Жалиться. В инстанции высшие.Все, кто мог, закивали головами. Решили протрезвить быстренько и назавтра приступить. В конце-то концов.

– Адрес давай. Раскрывай явку, – Попович даже руку протянул к Белоусу. Ладонью кверху, – Пора отыскать её. Правду-матку.

– Найти ты её не найдёшь, старичок. Цельную и сохранную. Но сам процесс может оказаться интересным, – упражнялся в словоблудии Гринька, – Это и сложно, и просто. Я вам не раз говорил. Как аборт делать: берётся большая вязальная спица…, Гы-гы-гы.

– Это нам всем аборт сделают. Писавшему – в первую очередь, – Малёк очень хотел в отпуск. Больше всех. В девушках своих запутался вконец, – Я, конечно, «за», но сомнения были, есть и будут. В кадрах я ведь думаю остаться. Может, даже к «особистам» ткнусь. А что? Самбо вспомню. Пить, курить уже завязываю. Хотя…, в отпуске бы неплохо поджениться серьёзно. Для анкеты, – Малёк задумался вдруг. Случай – редкий.

– Тебе обязательно надо в письме отметиться в таком разе, – присоветовал ему Лещ, – Особисты тебя проверят, как следоват. Мимо них это прошение не проскользнёт. Просветят со всех сторон. И с распростёртыми.

– Точно, – обрадовался даже я, – Все у тебя будем в «тайных» агентах. У меня никогда не было кликухи. Прошу присвоить: «Графоман».

– Отклоняетесь, – вернул в русло трепотню серьёзный Мишутка, – Тёзка, куда и взаправду им апеллировать? Мне-то в отпуск ещё рановато. Терпит до лета.

Мишаня гордо выпучился к потолку, в дальний угол:

– «Графоман», такую-растакую, записывай: «Москва. Главное Политическое управление Вооружённых Сил СССР. Генералу армии товарищу Епишеву. (Лично)». Точно, дословно. И только так, – помолчал, спуская пар экстаза, закончил с огромным сожалением: – Эх, отпуск уже прогулял. А как бы смотрелся в такой петиции!

ПНШ одобрил сдержанно:

– Грамотное предложение. И по уставу всё «тип-топ» выходит. А откуда отправлять надлежит?

Белоус вернулся на землю. Продолжая грустить, указал:

– Сугубо с гражданской почты. Не из Печенги. С Мурманска, с Заполярного…

Малёк засуетился:

– Эх, а мне ведь в Печенгу надо. В военторг. Совсем забыл.

Гарбузёнок заржал:

– Тебя бы не стали и «светить». Не ссы. Не резидентово это дело. С конвертами бегать.– Ладно. Белый Ус, диктуй. «Графоман», будешь писать? Ты уж свеченный – пересвеченный. Терять нечего, – подвёл черту поручик наш, Попов. Борис.

Сперва рожалось с большим трудом. Потом слегка «раскрепостились». В результате получилось нечто вроде:

Товарищ Генерал Армии.

Обращаются к Вам лейтенанты, офицеры ПВО, отдельного зенитного дивизиона, в/ч 81471. Мы служили в Заполярье, в посёлке Печенга. Более полутора лет нам задерживают очередные отпуски. Многие из нас не видели за это время свои семьи. Мы не бывали на солнце, не видели свежих овощей и витаминов. В нашей части также задерживают два срока демобилизации личного состава. Мы обращаемся за помощью, товарищ Генерал Армии.

С благодарностью к Вам.

(И подписи).

К моменту завершения «письма к турецкому султану» мы «расслабились» прилично. Перечитывать было и смешно, и страшновато. Гринька требовал последней фразой сделать: «Заранее благодарим…». Белоус отверг решительно: тогда уж надо добавить – «товарищ Сталин» [80] . Совсем вы тут действительно омудели без витаминов.

– Ага, старичок, и горячей водки «под солнцем юга», – фальшиво пропел пьяненький Гришутка.

– Хорошее прошение, – одобрил Мишутка, – Незатейливое и жалостное. Много дать за такое не должны.Нести и отправлять пришлось мне. На железную дорожную станцию. С точным обратным адресом на конверте. Заказное. С глубокой просьбой к почтовой блондинке в окошке: никому ни слова! Была моя знакомая. Вроде выполнила.