– Ладно, идём. Велели тебя…, – не закончив, вытолкал меня Дудник в коридор. «Чего меня? Расстрелять? Это чего ж ещё должно случиться, чтоб действительно меня…», – не успел я додумать. Налетел в коридоре на меня прокурор. «Свойский». Ещё совсем будто вчера обмывали «Урал» Сокола». И на тебе!

– Привели? Пойдём, поговорим с твоим другом. Лучшим, – совершенно бесчувственно бросил он мне.

«Действительно, – посетовал я на свою мягкотелость, – Вчера надо пить с корешом, а завтра… А впрочем, какой он мне к едрене фене кореш. Или я ему?»

В кабинете они расположились командирском. В который раз за эту ночь обомлел: Феркес в исподней рубахе, в галифе и сапогах, вымазанный в грязи, с разодранной щекой, сидел на стуле, у стены. Весь какой-то бесформенный. Неузнаваемый. Когда я вошёл, он заплетающимся языком, стеная, причитал:

– Не мог, ёой-ей, ну никак не мог я вытащить его, в грязи это, ноги скользят, Сокол-то, он, а? Хрипит…

Пьян был – в дупель. Или притворялся? Увидел меня – замычал:

– А, во…, лейтенант. Не даст соврать. Я ж тебя хотел на должность. Не Павлюка этого…, а Сокола, о-ой, а Сокола-то, как я любил и уважал…

В кабинете главным сидел моряк. Кап-два. [78] Незнакомый армейский старлей. «Свойский» был третьим. Значит у них очередная пересменка.

Кап-два Феркесу:

– Помолчите.

Дальше мне:

– Пили с ними вчера? Вечером.

– Нет. Никак нет.

– Лейтенанта Мальского вечером видели?

– Нет. Не видал. Только утром, на разводе.

– Соколенко хорошо водил мотоцикл?

– Да, вроде. Говорил, с детства.

– Пьяным ездил?

– По-моему, никогда. Очень осторожно водил. Да…

Феркес заголосил:

– Да гнал он, сильно гнал. Я ему…

– А, ну, помолчи! – рявкнул «свойский», – Продолжай, – это уже мне.

– Майор и вообще-то пил очень мало. Мы с ним в Коле, за три месяца, пару пива всего. Я там с другом, и то…, в «Арктике»…

«Свойский» без тени улыбки:

– Знаем. «Офицер ПВО…, в канаве».

«Ну, ёшкин кот, выходит, кругом прав Мишаня. Да неужто больше им пасти некого?»

Кап-два продолжил:

– На склад, смотреть пустые ячейки, кто вас позвал: Феркесин или Павлюк?

– Павлюк. Он сказал, что приказал начштаба. Феркесин, то есть.

– Кто бирку обрезал?

– Павлюк, конечно. Не я же. Я и ойкнуть не успел.

Феркес за сердце схватился, стал воздух ртом хватать, чуть со стула не упал. Им занялся армейский старлей. Довольно грубовато. Подошёл «свойский». Подержал его за шею. Помял, вроде как.

– Идите. Не отлучайтесь далеко никуда, – сказал кап-два.

Хотел уточнить, на счёт этого «далеко». Решил, что не стоит. Уже выхожу, а кап-два наверное специально. Ехидно так:

– А что, майор Феркесин действительно думал вас на артвооружение поставить?

Не хотелось в тот момент ничего вспоминать. Но вопрос задан. Органами. Под утро. А я был почти уверен, что Феркес прикидывается. И пьяным, и припадочным. Отвечаю почти громко, чтоб он услышал:– Мне эта должность была до лампочки. А майор ударился, наверное, сильно. В грязь, падая, всё перепутал.

На крыльцо вышел. Закурил. Как всё произошло, я ещё не знал. Но потрясён был значительнее, чем в тот вечер. Когда всё это началось. Тогда круглые сутки светило солнце. Сейчас надвигалась зима. Было неимоверно тоскливо.

– Пойдем, глянем его сумку, – увлёк меня с крыльца штаба Дудник, – Не думаю, что он может тут с какого бока причастен быть, но – не помешает.

– Малёк-то? – искренне удивился я, – Да мы с ним вместе прибыли, шинель евонную дважды урезали, не-е. Я сам, конечно, не из умников, но у Малька каши манной в голове поболе будет.

– С чего вдруг пили вместе? До этого ни разу, а тут – нате вам, – Дудник резко остановился. Перед входом в казарму. Во взводе Дудник оставил сумку Малька. Из дежурки перенесли, где он её вечером оставил. С утра собирался в Заполярный.

– Да как он разбился-то? Вы хоть знаете чего? – взмолился я.

Дудник продолжил, загибая пальцы:

– Сокол и с Феркесиным раньше не пил. «Урал» обмывали, помнишь?

Ни его, ни Мальца не позвал. Раз. Он и вообще его не очень-то. Иногда приговаривал: «Уж я не спортсмен, но и боксёров с такой гладкой надменной рожей не видал». Не жаловал штабиста нашего. Два. А тут, поддав, с ним, на ночь глядя – не укладывается. Три. И куда? На «Спутник». В эту гору долбаную!..

– Это там, где я СПО поперёк дороги поставил? – обомлел я жутко.

– Там, там где-то, – продолжил майор, тоскливо глядя в темноте, на светлеющее небо, – С его слов. Сокол тормознул, занесло, полетели под откос. Феркесин из люльки вылетел. Ему хоть бы что. А нашего майора придавило. Прямо бензобаком. Сокол хрипел, ворочался. А он, хиленький наш, не мог перевернуть «Урал». В грязи он, вишь, буксовал копытами. Бля…на!

– И что он дальше-то сделал? – просто заскулил я.

– В том и дело! – почти зашипел в бессильной ярости Дудник, – Пошёл обратно. В Печенгу! В Дом офицеров. К дежурному. «Спутник» в двух шагах, а он – в Печенгу.

– Да как же это, а? – не укладывалось в голове совершенно.– Пьян был сильно. Так твердит, – Дудник дёрнул меня за рукав, – Идём, глянем. Быстро. Скоро уж командир прибыть должен. Прихворнул он. С вечера.

В сумке у Малька ничего плохого не было. Это несколько обрадовало. А чего могло там быть? Толком и выразить майор затруднялся. Так, на всякий пожарный.

Меня днём больше не «таскали». За всех других принялись. Кто под руку попадался. Такое складывалось впечатление. Феркеса, правда, куда-то увезли.

Поздно вечером посыльный опять бежит. В штаб, к командиру.

Захожу. Алейник смурной – дальше некуда. На меня глаз не поднял. Замполит Коробок сжался, красным носиком шмыгает. Дудник, вконец замотанный, мне сообщает:

– Майора Соколенко хоронить на родине будем. Завтра-послезавтра отправим. Как вагон подадут. Ты поедешь. Как представитель части. Больше некому.

Стою оглушенный. Не знаю, что и спросить.

Алейник в тоске, через силу, на меня не глядя:

– Да. Вот Дудников только тебя отправлять согласен. Ну и пускай. Это его обязанность.

– Так я что? – смог выдавить с трудом, – С это? Поеду с телом, что ли?– Нет. Тело отдельно, ты отдельно, – Дудник сморщился в досаде, – Тьфу ты, Господи, как говорить приходится. Иди. Будь готов. Всё объясню. Завтра.

Побрёл домой. С Борькой чаю попили. Не помнил я тогда, как и уснул.

15. Со слезами на глазах

– Товарный вагон с гробом уйдёт ночью. Или утром. Мне обещали, – инструктировал меня Дудник, – Едешь сегодня вечером в Мурманск. На товарную станцию. Узнаёшь всё у военного коменданта. Вот тебе сопроводиловка. И требуешь не задерживать груз, охо-хо, нашего Сокола, чтоб быстрее везли.

Прервался. На меня как-то странно поглядел. Оценивающе. А чего? Не в первый же раз увидел.

– Учти, – продолжил майор, – хлопотно и тяжело будет. Сокол к тебе нормально относился. Теперь ты. Постарайся. Узнаешь, до какой станции узловой отправят из Мурманска – берёшь туда билет. На скорый. И так до Запорожья.

А вот теперь-то я и почуял, что за хлопоты меня ждут на всех станциях могучего Советского Союза. Это ещё надо добраться только до Запорожья. А там…

Как угадал, мои мысли Дудник:

– А дома у него будет ещё тягостнее. Родственники замучают. Отмалчивайся. Погиб при исполнении. На учениях. И всё. Но деликатно. Должен смочь.

Я уже замолчал. Но это было не всё. Майор продолжил:

– Но это ещё не всё. В Запорожье пойдёшь сразу же в городскую комендатуру. Доложить. Покажешь предписание. Тоже будут пытать. Ещё сильнее. Стой на своём. При исполнении. Уяснил? И главное: Добейся у коменданта траурного караула. Сможешь – и оркестра. Теперь всё.

Дудник шумно вздохнул. Ему, вроде как, и полегчало. Если инструктаж был таким изнурённым, то в Запорожье меня будет ждать целая «сеча».

Рассказал друзьям о предстоящем нынче скорбном путешествии.