Белоус потом горько сетовал:

– Эка жалость-то. Свою женульку не сподобился сюда заманить. Она ведь у меня тоже. В стадии ожидания. Глядишь: вместе с Натахой прочувствовала бы тяготы заполярной службы. В тягостях будучи. Интересно? Спасла бы моя меня, как Леща Наталья?Тараканам, кстати, было хоп што. Вид только имели очень обиженный. Так Пахомов утверждал. Он с ними был очень близок. Разговаривал и водкой поил. В блюдечко наливал. Каждый вечер. Потому и выжили, наверное. Вот этого химики не учли.

Подкатились с Размазом в химическое расположение. Офицеры изволили отсутствовать. Дежурный старшина по большому секрету дал знать, что изволили убыть к погранцам. На зампотехов пивной запрос, старшина опять сослался на зелёные погоны.

– Вези к зелёным братьям. У них всё есть.

Дорога – грейдер. Крупная щебёнка. В сторону НАТО. Пару километров. Меж сопок петляет. Не гонщик я. Трезвый к тому же. Потому нам и повезло.

Слева из-за поворота вылетел ГТТ. Он же, зараза, широкий. Хоть и низкий. Весь грейдер занял. «За водкой погнали. Кончилось пиво», – пронеслось в голове.

Съезжаю вправо на обочину, запрыгал по камням, привстал с сидения, налетел на здоровый булдыган, мотануло ещё правее, лечу на бок, сидение вылетело вместе с Размазиком…

ГТТ просвистел, Слава Богу, и скрылся за поворотом. Я приземлился благополучно. Фуражка только слетела. Размазик лежит и стонет, и хныкает. Тоже без фураги. Руки всё там же. Лоб разбит.

Подбежал, ощупал, поднял. Если он не плакал, то у меня слёзы текли ручьями. Сказать ничего не мог.

Зампотех продолжал тонко поскуливать:

– Гад, сволочь, паразит. Ну, ты чего? Угробить меня хотел, да? За что, а?Я всё его ощупывал и отряхивал, не веря, в чудо. Закурить – никак. Спички ломаются. Вдруг Размаз мне выдаёт:

– Ничего я им не говорил, слышь? Ничего. Они сами про наган выспрашивали. Помнишь, ты просил привезти. В экспедицию тебе ездить. Они сами всё знали. Я сказал им только. Наган ты хотел. Да. Ну, и что? Не семь же? Зачем тебе семь-то? Ну, ведь правда?

У меня слёзы потекли ещё активнее. Отряхивал зампотеха и бормотал:

– Брось. Плюнь. Забудь. Всё херня. Смотри-ка, а? Так навернулись и – ничего. А эти, суки, за водкой поехали, бля буду.

Лоб ободрал Размазик не особенно. Слюнями и подорожником заклеил. «Яву» завели, классная тачка! Двинули обратно. Ещё тише.

Вернулись к дому. Спрашиваю:

– Ну, что? Едем в госпиталь? Надо ведь.

Зампотех поглядел на меня как-то странно:

– Нет. Погодим. Мне полегчало.И вынул руки из карманов.

На ужин пошёл один. С кастрюлей. Забрал наши с Размазом пайки. К тому времени откупорили с ним петрозаводский сувенир. Остановил меня Дудник. Рассказал ему вкратце.

– Да-а…, – задумчиво протянул майор, – Это хорошо, что Файзула шлем потерял и зампотех в фуражке был.

– Это как это, как это? – опешил я.

– В шлеме непременно башку бы свернул. Повезло ему.

– А мне? Я ж тоже в фураге ехал.

Назидательно Дудник ткнул мне пальцем в живот:– Ты руками за руль держался. А Размазик наш за… Есть разница?

– Ну, давай, за мотоцикловую удачу, – поднял я петрозаводскую горькую.

Зампотеха действительно отпустило. Естество евонное. И захмелел мученик. Уткнулся носом в кастрюлю почти и говорит:

– Нет. Погоди. Давай за мой первый в жизни опыт. С бабой. Только не говори никому, ладно?

Я согласился.И вот до сих пор держал слово. Ну, а нынче. За давностию лет… А на сестре он сычовской не женился.

14. Сокол наш отлетался

– Это сколько ж можно ещё ждать, товарищ майор? Не отдыхамши-то? – задал Алейнику вопрос Борька Попов, когда попросил он об этом. В конце совещания. Учил нас, учил, как надо технику приводить в порядок после Ладоги. И вопросов ждал в связи с этим. Так нет же. Вечно эти двухгодичники вылезут с претензиями. Ведь вот кадровые молчат. Хотя им тоже в отпуск, может, хочется. Да не может быть, а наверняка. Потому как глухо зароптали все. Однако не членораздельно. Дескать, тебя, Попович, мы поддерживаем, но лезть на рожон – увольте.

Алейник выпялился на Боба. Пожевал губами, переваривая услышанное. Ответил, как говорится, вскользь:

– А идите со своими отпусками, знаете куда? Мне приказано – я и сижу. С вашими пистолями самому отпуска не видать.

– И что? Можно жаловаться вышестоящему? – поинтересовался самый из всех смелый Пелипенок.

– Тебе, комбат, в портянку – и под подушку. Целее будешь. А этим, – командир мотанул головой в Попова, – хоть в Кремль. Хоть самому Всевышнему.

Закончилось совещание. Отрубил все тактико-технические вопросы и ответы Борька Попов. Борец за правое дело.

– Да-а…, – протяжно Белоус нам посочувствовал, – Без солнца и витаминов можно захиреть. Мне это не грозит. Я уже отгулял. А у вас могут начаться последствия. Необратимые.

– Прав ты, старичок, ой прав. Я уже. Только не захирел, а ох…л. И не только витамины, ой не только. Не могу об этом. Не только говорить, но и думать. Возбуждаюсь, – смахнул Гринька скупую выстраданную слезинку.

– Надо, братцы, писать. В какую-нибудь инстанцию, – продолжил наш лидер Борька, – Только в какую?

– Ты в Москве бывал, – вопросил я утвердительно Белоуса, – На экзекуции. Может, присоветуешь чего?

– Вот. Уже и поумнели. Ещё немного – и мозги ваши подешевеют, – съёрничал каким-то странным образом Миха.

– Это чего ж ты городишь? – заинтересовался Попович.

– А драться не полезете? – на всякий случай решил узнать советчик наш новоиспечённый.

– Это исключительно по поводу недолива, – сострил Гринька и заржал, очень этим довольный.

– В былой моей части анекдот один чмур озвучил: «В магазине для людоедов на прилавке – мозги. Инженерские – копейки. Работяг – дороже. Безумно дорогие – офицеров. Тут наш помпа предвкушает: потому, дескать, они самые умные. А рассказчик так заканчивает: нет, чтоб кило мозгов набрать, чертову уйму офицеров надо угробить». Вот и проистёк у нас инцидент.

– Ты эту хрень Дуднику расскажи. Вот он тебе достойно концовку скроит, – вставил Попович, – А нам – где тут смысл?

– Раз писать удумали, я и говорю, что поумнели шибко. Решитесь – скажу кому. Только меня, чур, не выдавать. Не хочется чего-то ехать дослуживать ещё куда дальше. На Новую Землю, к примеру. Мне здесь понравилось. С вами не соскучишься.Так Белоус подвёл черту. Решили собраться завтра в воскресенье. Может в Доме офицеров. В буфете.

С нами действительно скучать не приходилось. Звучит это несколько кощунственно, да уж, что есть – того не отнимешь.

Ночью глубокой поднял нас с Борисом вестовой. Меня срочно вызывали в штаб. Причём странно: майор Дудник. У гонца глаза квадратные. На вопрос: «Что случилось?» – мычит, головой мотает.

Борька снова захрапел. Я поплёлся в часть. У КПП «газон» чужой стоит. Дежурный – капитан Айкин. Застенчивый комбат.

– Кому без меня не служится? – спрашиваю квёлого Айкина.

– Я не знаю, – заторможенно тянет Айкин, – Привезли Феркесина. Странный какой-то он. В рубахе. Иди в штаб. Тебя Дудников требует.

«Феркес. В рубашке. А в штанах? Или без?» – ночью, со сна, в голове или путаница, или мы действительно учудили опять чего-то.

На крыльце штаба Дудник меня захватил. Был непривычно озабочен и серьёзен. И как обухом мне по башке:

– Соколенко погиб. Иди сюда.

Затащил меня в кабинетик. Я рот открыл. Спросить: что, как, когда? Он мне пятернёй его буквально и захлопнул. Зашептал практически:

– На мотоцикле разбился. Да и не разбился вовсе. Не понять ничего. С Феркесиным ехали. У того ни царапины. Сейчас допрашивают. Тебя вызывают. Ты с ними не пил?

Сказать, что я ох…л – так это, как ни слова не вымолвить.

– С кем это, с ними? – спрашиваю в прострации.

– Да с майорами обоими и с Мальцом. Он где-то в Печенге, вроде, болтается.

Как под наркозом, еле соображая:

– У продавщицы своей…, а? Нет. Не пил вчера вовсе. Мы вчера про отпуска…, – и осёкся, понимая, что не к месту. А в голове просвистело: «Они-то теперь, отпуски наши, накрылись».