А пока дружелюбно подсадить собирались Панаса в автобус. Сперва ведь всегда пассажиры выгружаются из него, правда? Если кто сюда подъехал, кому слезть надо. Глядим… Высовывается сперва шикарнейший тёмно-коричневый чемодан. Или натуральный или чудо искусственное кожаное. А держит его…, едрёна корень, – Белый Ус! Собственной персоной!

10. «Ай, ни забуду!»

Присели, закурили, рассмотрели друг друга.

– Ты не с инспекторской проверкой? Так, видимо, на усиление, – почти уверенный, то ли спросил, то ли сам ответил я за Мишку Белоуса.

– В дивизии присоветовали. В коридоре. Просись, говорят, в Печенгу. В «Обвальщик». Не соскучишься.

Ни тогда, ни позже не мог оценить, что у Михи хитрее: морда или изречения.

ПНШ, ушлый наш Мишенька, глубже меня взором штабным проникал:

– К нам всех шлют на усиление. Мы утомлённые и ослабленные. Тебя за что? Тоже что-нибудь не досчитались?

Белый Ус загадочный вид состроил:

– Не-е-ет. За утраты начальников тасуют. Баш на баш. Сами знаете. А меня для чистого вашего укрепления. Опыт я приобрёл. Совсем недавно. В ходе спецоперации. Ну, правда, пришлось пострадать. Об этом после. Давал подписку. От шести недель до девяти месяцев. О неразглашении. Смотря по обстоятельствам. Как примете.

– Примем, примем. Не боись, – подхватил я настройку Мишанькину, – Вот тёзка твой. Помнач штаба. Сначала он тебя. Примет, запишет, оприходует. Давай баул твой. Иди к командиру. Новому. Вдвоём будете усиливать. За пупком следи. Чтоб не развязался. Алейник нагрузит. Любит тушёнку.

Два Михаила пошли в часть. В Дивизион. Я постоял немного на остановке. С чемоданищем. Подумал, что надо бы загадать желания. Что надо для этого? Встать между ними или сесть? Пожалуй, надо будет сесть. Традиционно. За столом. Есть время. Подумать о желании. Впереди ещё хватит службы. Будет интересно. Можно не сомневаться.

– Они все у меня спутались. Это ты их помнишь, учёт им ведёшь. Ну, такой невзрачненький. Невозмутимый.

Это Попович мне новость принёс. Не очень-то проверенную. Да такими не шутят.

– Ну, как же. Помню. «Мучной червь» такой. И как же его? – всполошился я.

– В фургончике своём ехали. Ну, которым нас стращали. Что у КПП поставили. С решётками, – Боб медленно всегда растягивал речи свои.

Попервоначалу думал, что это он издевается так. Над близкими. Потом понял: нет. Попович такой от природы. Как океан. Вернее, как горы. Спокойные и величественные. Мне свою приоткрывал сущность:– Суета всё это. Здесь на равнинке. Отстраняться надо. Я уж не говорю про горы. А ты всё торопыжишься. Вон шрам на подбородке. С Тянь-Шаня, говоришь? А, не суетись.

Отметину на челюсти нижней действительно приобрёл в Таджикистане. Курс институтский тем временем в Крыму был. По крымским террасам [70] лазал. Коллега наш, Мишка Овсов, там тогда и навернулся. Тоже обзавёлся зубами стальными и шрамом. Выходила его Татьяна. Овсовой стала.

Я морду разбил сразу, как приехал. Первым. Ещё до прибытия Саввы Буева. И ему, и всем скромно ведал, что тоже героически «упал со скал» [71] . Все восхищённо охали, ахали. Белый Ус, меж тем, как-то поинтересовался: «А кто ж тебя-то стонал, но держал». Вскользь ему отвечал. Намёком: «Никто. Пошёл на х…». Мишаня прищуривался, прицеливался, (за столом дело было), примеривался: «Не иначе, башкой в тарелку упал». Сам примерялся.

Лещ подключился: «Да. Точняк. Не сходится. Ежели в тарелку: нос, губы можно расквасить. Подбородок – никак». Белоус заключал: «И свидетелей нет. Как у Овса [72] . Где-то врезали тебе прилично. Но удачно. Хотя и снизу. Голова не отвалилась».

Обоим я им отвечал. Тем же намёком.

До подъёма в горы денег не было. Не присылали. По три раза на главпочту наведывались. В тот день ещё на солнышке полежал. На крыше гостиницы. Стрижен был наголо. Головку напекло. Вечером бежит Серёга Изнаирский. Геолог молоденький из Горного: «Денежки пришли, быстрей жрать». С лаборанткой, Нина, кажется, и с Серёгой пошли в парк. Шашлыки там пекли таджики. Духота, дым, очередь. Я и брякнулся в обморок. Первый и, дай-то Бог, последний раз в жизни. Хорошо челюсть выдержала. И худющий был, и башка совсем пустая. Лёгкая.

Чем уж тут хвастать? Так всю жизнь и прикрывался овсовской версией.Чего тогда об этом вспомнил?

Так мудрёный Попович, не сразу, но всё же дошёл до сути:

– Вот прокурор этот, грустный, в фургоне-то и угробился.

– Это как же? – опешил я вовсе.

– Да случаем дурацким. Спал он там на лавке. Тормознули. Печка сорвалась. Чугунная. Ну, и…

«Во судьба-то! Не кирпичом с крыши, так печкой. Эх, побеседовать бы с доцентом Смирновым. О диалектике случайностей. Жаль. Более не довелось. Так ведь и у жаровни таджикской кто-то о чём-то мне пальцем погрозил. Я осознал?… Вряд ли. Чем дольше живу, тем меньше понимаю. Хотя голова и становится тяжелее».

– Ты-то откуда узнал? – допытываюсь у Боба.– Этап, знать, следующий грядёт. Дознавательный. Меня уже пытали. И ты готовься.

Новый майорский прокурор нарисовался. Плотный здоровый свойский мужик. Как Боб и обещал, свидание с ним быстренько состоялось. Круг вопросов расширился. Несколько оригинально.

Как вели следствие предшественники, да чего спрашивали, да не было ли контактов после службы, вечерами-ночами то есть.

– Не пили мы сутками напролёт, что ли? – поинтересовался я у «свойского».

– Ну, а почему бы и нет, – ухмыльнулся мне в ответ очередной служитель армейской Фемиды. Так что я даже не понял: это был вопрос или предложение.

Под конец огорошил меня он совершенно:

– Ефрейтор Искам ваш? Из Поволжья. Судить его будем. Припаяем дисбат.

– За что?

– В отпуске справку медицинскую подделал. Продлил на неделю.«Свойский» прокурор, ухмыляясь, собирал бумажки. Закончил со мной допрос. Видом своим давал понять: «Ефрейтор. Так, мелочь. До вас доберёмся. Придумаем, за что».

Искам – из поволжских немцев. Жил где-то в Казахстане. Нормальный весёлый солдат. Отпуском поощрили. За хороший ремонт техники.

И не лень было заниматься таким дерьмом. Кто-то из них, значит, в Казахстан катался? Из прокурорских.

Так любому, чего говорить, впаять можно за что угодно. Как два пальца…Мне, далеко ходить не надо, за «добычу» эпоксидки. В городе Ленинграде день проболтался.

А почему нас вообще всех до сих пор не пересажали?

«Особые» люди тоже маленько подсуетились. Прихватил меня прямо в артпарке «новенький». Сухой, крючконосый, весь из себя проницательный. Со значком почётного чекиста каким-то. Завёл меня. Куда? Ясно дело, в кладовую знаний.

Издалека, с язвительностью, нервы трепал. В финале решил прищучить:

– А ведь вы, лейтенант, нечистоплотны.

Во, бля!

Уставились, замерев, друг на друга.

Похоже от вопроса такого психологического сам крючконосый малость ох…л.

Говорю ему, а сам носом шмыгаю, вроде как принюхиваюсь к себе:

– Квартируем вдвоём с лейтенантом Поповым. Он портянки два раза в день меняет. Чистюля, спасу нет. Меня, в случае чего, выгнал бы.

Психолог поморщился:

– Я не об этом. В связях разберитесь своих…

Подумал чуток. Закончил:

– Моральных.И на этом финишировал. Больше я его не видел.

Вышел ошарашенный. Присел покурить.

Белый Ус слоняется по части. Знакомится. В одну батарею определился. Вместе с Лещом. К Коле Кулаеву.

– Вот, – говорю, – копаемся в моих морально-этических принципах, – Тебе хорошо.

Не дёргают, поди.

– Ошибаешься, Соколик, – назидательно успокаивает меня Миха, – Я им всем очень ценен. Пистолетами вместе не вооружался с вами. Должен следить и стучать.

– И будешь?

– А как же? Естественно. Наливать ежели не будете, – заржал Миханя, – Закладывать и закладывать. Как учил нас…

– А чего ж это я нчистоплотен ему, а? – жалобно проскулил я Белоусу.

– Лементарно, Донжуанчик. Хоть кого-то за руку держал. В глаза глядел? Глядел. Письма писал? Пи-и-исал! И не женат до сих пор. И чего же ты хочешь, дитятко?Хоть маленько вразумил меня прохиндей-Мишаня. В ЗГВ его натаскали. И сбагрили.