Буря

Перевод В. Левика

Беснуется буря, Бичует волны, А волны ревут и встают горами, И ходят, сшибаясь и пенясь от злобы, Их белые водяные громады, И наш кораблик на них с трудом Взбирается, задыхаясь, И вдруг обрушивается вниз, В широко разверстую черную пропасть. О море! Мать красоты, рожденной из пены! Праматерь любви, пощади меня! Уже порхает, чуя труп, Подобная призраку белая чайка, И точит клюв о дерево мачты, И жаждет скорей растерзать мое сердце — То сердце, в котором звучат песнопенья Во славу дочери твоей, То сердце, что внук твой, маленький плут, Избрал своей игрушкой. Напрасны мольбы и стенанья! Мой крик пропал в завыванье бури, Средь оргии бесноватых звуков, Средь воя, грохота, рева и свиста Сражающихся ветров и волн. Но странно, сквозь этот гул я слышу Мелодию сумрачной дикой песни, Пронзающей, разрывающей душу, — И я узнаю этот голос. На дальнем шотландском берегу, Над вечно шумящим прибоем, На древнем утесе высится замок, И там, у сводчатого окошка, Стоит больная прекрасная женщина, Почти прозрачна, бледна, как мрамор, На лютне играет она и поет, И развевает соленый ветер Ее волнистые длинные кудри И далеко в шумящее море Уносит ее непонятную песню.

Морская тишь

Перевод М. Михайлова

Тишь и солнце! Свет горячий Обнял водные равнины, И корабль златую влагу Режет следом изумрудным. У руля лежит на брюхе И храпит усталый боцман; Парус штопая, у мачты Приютился грязный юнга. Щеки пышут из-под грязи; Рот широкий, как от боли, Стиснут; кажется, слезами Брызнут вдруг глаза большие. Капитан его ругает, Страшно топая ногами… «Как ты смел — скажи, каналья! Как ты смел стянуть селедку?» Тишь и гладь! Со дна всплывает Рыбка-умница; на солнце Греет яркую головку И играет резвым плесом. Но стрелой из поднебесья Чайка падает на рыбку — И с добычей в жадном клюве Снова в небе исчезает.

Очищение

Перевод П. Вейнберга

Останься ты на дне глубоком моря, Безумный сон, Ты, часто так ночной порою Неверным счастием терзавший душу мне И даже в светлый день теперь грозящий Мне, будто привидение морское, — Останься там, на дне, навеки. И брошу я к тебе на дно Всю грусть мою и все грехи мои, И с погремушками колпак дурацкий, Звеневший долго так на голове моей, И лицемерия змеиный, Коварный, ледяной покров, Давивший долго так мне душу, Больную душу, Все отрицавшую — и ангелов и бога, Безрадостную душу. Гой-го! Гой-го! Уж ветер поднялся… Вверх парус! Вздулся он и вьется! И по водам коварно-тихим Летит корабль, и ликований Полна освобожденная душа!

Мир

Перевод П. Карпа

Высоко в небе стояло солнце, Окруженное белыми облаками. На море было тихо, И я, размышляя, лежал у штурвала. Я размышлял, и — отчасти въявь, Отчасти во сне — я видел Христа, Спасителя мира. В легких белых одеждах, Огромный, он шел По земле и воде; Голова его уходила в небо, А руки благословляли Земли и воды; Сердцем в его груди Было солнце — Красное, пылающее солнце; И это красное, пылающее солнце-сердце Лило вниз благодатные лучи И нежный, ласковый свет, Озаряя и согревая Земли и воды. Плыл торжественный звон, И казалось, лебеди в упряжи из роз Тянули скользящий корабль, Тянули к зеленому берегу, Где в высоко возносящемся городе Живут люди. О чудо покоя! Что за тихий город! Не слышно глухого шума Говорливых тяжелых ремесел, И по чистым звенящим улицам Бродят люди, одетые в белое, С пальмовыми ветками в руках, И когда встречаются двое — Проникновенно глядят друг на друга, И, трепеща от любви и сладкого самоотречения, Целуют друг друга, И глядят вверх — На солнечное сердце Спасителя, Миротворно и радостно льющее вниз Красную кровь, И, трижды блаженные, восклицают: «Хвала Иисусу Христу!» О, если б такое ты выдумать мог, Чего бы ты не дал за это, Мой милый! Ты, немощный плотью и духом И сильный одною лишь верой. Не мудрствуя, ты почитаешь троицу И по утрам лобызаешь крест, И мопса, и ручку высокой твоей патронессы. Святость твоя возвышает тебя. Сперва — надворный советник, Потом — советник юстиции И, наконец, — правительственный советник В богобоязненном городе, Где песок и где вера цветет И терпеливые воды священной Шпрее Моют души и чай разбавляют. О, если б такое ты выдумать мог, Мой милый! Ты занял бы лучшее место на рынке; Глаза твои, сладкие и мигающие, Являли бы только покорность и благость; И высокопоставленная особа, Восхищенная и ублаженная, Молясь, опускалась бы вместе с тобой на колени. В ее глазах, излучающих счастье, Ты читал бы к жалованью прибавку В сотню талеров прусских И, руки складывая, бормотал бы: «Хвала Иисусу Христу!»