СЕВЕРНОЕ МОРЕ

(1825–1826)

Цикл первый

Коронование

Перевод В. Левика

Вы, песни, вы, мои добрые песни! Проснитесь, проснитесь! Наденьте доспехи! Велите трубам греметь И высоко на щите боевом Мою красавицу поднимите — Ту, кто отныне в моей душе Будет единовластной царицей! Слава тебе, молодая царица! С державного солнца Сорву я блестящий покров золотой, Сплету из него диадему Для освященной твоей головы. От зыбких лазурных небесных завес Отрежу кусок драгоценного шелка, — Подобно мантии царской, Накину его на плечи твои. Я дам тебе свиту из строгих, В тугой корсет облеченных сонетов, Из гордых терцин и восторженных стансов. Гонцами будут мои остроты, Мой юмор — твоим герольдом с невольной Слезою горького смеха в гербе. А сам я, моя царица, Я преклоню пред тобой колени И на подушке из красной парчи Тебе поднесу Остаток рассудка, Который у бедного певца Только из жалости не был отнят Твоей предшественницей на троне.

Сумерки

Перевод М. Михайлова

На бледном морском берегу Сидел одинок я и грустно-задумчив. Все глубже спускалось солнце, бросая Багровый свой свет полосами По водной равнине, И беглые, дальние волны, Приливом гонимые, Шумно и пенясь бежали К берегу ближе и ближе. В чудном их шуме Слышался шепот и свист, Смех и роптанье, Вздохи, и радостный гул, и порой Тихо-заветное, Будто над детскою люлькою, пенье… И мне казалось, Слышу я голос забытых преданий, Слышу старинные чудные сказки — Те, что когда-то ребенком Слыхал от соседних детей, Как все мы, бывало, Вечером летним теснимся Послушать тихих рассказов На ступеньках крыльца, И чутко в нас бьется Детское сердце, И с любопытством глядят Умные детские глазки; А взрослые девушки Из-за душистых цветочных кустов Глядят через улицу в окна… На розовых лицах улыбка, И месяц их облил сияньем.

Закат солнца

Перевод М. Михайлова

Огненно-красное солнце уходит В далеко волнами шумящее, Серебром окаймленное море; Воздушные тучки, прозрачны и алы, Несутся за ним; а напротив, Из хмурых осенних облачных груд, Грустным и мертвенно-бледным лицом Смотрит луна; а за нею, Словно мелкие искры, В дали туманной Мерцают звезды. Некогда в небе сияли, В брачном союзе, Луна-богиня и Солнце-бог; А вкруг их роились звезды, Невинные дети-малютки. Но злым языком клевета зашипела, И разделилась враждебно В небе чета лучезарная. И нынче днем в одиноком величии Ходит по небу солнце, За гордый свой блеск Много молимое, много воспетое Гордыми, счастьем богатыми смертными. А ночью По небу бродит луна, Бедная мать, Со своими сиротками-звездами, Нема и печальна… И девушки любящим сердцем И кроткой душою поэты Ее встречают И ей посвящают Слезы и песни. Женским незлобивым сердцем Все еще любит луна Красавца мужа И под вечер часто, Дрожащая, бледная, Глядит потихоньку из тучек прозрачных, И скорбным взглядом своим провожает Уходящее солнце, И, кажется, хочет Крикнуть ему: «Погоди! Дети зовут тебя!» Но упрямое солнце При виде богини Вспыхнет багровым румянцем Скорби и гнева И беспощадно уйдет на свое одинокое, Влажно-холодное ложе. Так-то шипящая злоба Скорбь и погибель вселила Даже средь вечных богов, И бедные боги Грустно проходят по небу Свой путь безутешный И бесконечный, И смерти им нет, и влачат они вечно Свое лучезарное горе. Так мне ль — человеку, Низко поставленному, Смертью одаренному, — Мне ли роптать на судьбу?

Ночь на берегу

Перевод М. Михайлова

Ночь холодна и беззвездна; Море кипит, и над морем, На брюхе лежа, Неуклюжий северный ветер Таинственным, Прерывисто-хриплым Голосом с морем болтает, Словно брюзгливый старик, Вдруг разгулявшийся в тесной беседе… Много у ветра рассказов — Много безумных историй, Сказок богатырских, смешных до уморы, Норвежских саг стародавних… Порой средь рассказа, Далеко мрак оглашая, Он вдруг захохочет Или начнет завывать Заклятья из Эдды{20} и руны, Темно-упорные, чаро-могучие… И моря белые чада тогда Высоко скачут из волн и ликуют, Хмельны разгулом. Меж тем по волной омоченным пескам Плоского берега Проходит путник, И сердце кипит в нем мятежней И волн и ветра. Куда он ни ступит, Сыплются искры, трещат Пестрых раковин кучки… И, серым плащом своим кутаясь, Идет он быстро Средь грозной ночи. Издали манит его огонек, Кротко, приветно мерцая В одинокой хате рыбачьей. На море брат и отец, И одна-одинешенька в хате Осталась дочь рыбака — Чудно-прекрасная дочь рыбака. Сидит перед печью она и внимает Сладостно-вещему, Заветному пенью В котле кипящей воды, И в пламя бросает Трескучий хворост, И дует на пламя… И в трепетно-красном сиянье Волшебно-прекрасны Цветущее личико И нежное белое плечико, Так робко глядящее Из-под грубой серой сорочки, И хлопотливая ручка-малютка… Ручкой она поправляет Пеструю юбочку На стройных бедрах. Но вдруг распахнулась дверь, И в хижину входит Ночной скиталец. С любовью он смотрит На белую, стройную девушку, И девушка трепетно-робко Стоит перед ним — как лилея, От ветра дрожащая. Он, наземь бросает свой плащ, А сам смеется И говорит: «Видишь, дитя, как я слово держу! Вот и пришел, и со мною пришло Старое время, как боги небесные Сходили к дщерям людским, И дщерей людских обнимали, И с ними рождали Скипетроносных царей и героев, Землю дививших. Впрочем, дитя, моему божеству Не изумляйся ты много! Сделай-ка лучше мне чаю — да с ромом! Ночь холодна; а в такую погоду Зябнем и мы, Вечные боги, — и ходим потом С наибожественным насморком И с кашлем бессмертным!» вернуться