Цикл второй

Слава морю

Перевод В. Левика

Таласса! Таласса!{21} Славлю тебя, о вечное море! Десять тысяч раз тебя славлю Ликующим сердцем, Как некогда славили десять тысяч Бесстрашных эллинских сердец, Не сдавшихся в бедах, Стремящихся к родине, Прославленных миром солдатских сердец. Бурлило, вздымалось И пенилось море. Струило солнце на темные волны Играющий алыми розами свет, И сотни встревоженных чаек Метались над морем и громко кричали. Но птичий гомон, и звон щитов, И конский топот и ржанье — Все заглушал победный клич: «Таласса! Таласса!» Славлю тебя, о вечное море! Твой шум для меня — точно голос отчизны. Как детские сны, причудливой зыбью Сверкает ширь твоих вольных владений. И в памяти оживают вновь Игрушки милого пестрого детства: Рождественские подарки под елкой, Багряные рощи коралловых рифов, И жемчуг, и золотые рыбки Все то, что тайно ты хранишь На дне, в кристально-светлых чертогах. О, как я грустил, одинок, на чужбине! Подобно цветку в ботанической папке, Засохло сердце в моей груди. Я был как больной, всю долгую зиму Запертый в темном больничном покое. И вдруг я выпущен на волю: Передо мной ослепительно ярко Сверкает зеленью солнечный май, Шепчутся яблони в белых уборах, Из зелени юные смотрят цветы, Подобно пестрым душистым глазам, — Все дышит, смеется, благоухает, И в небе синем щебечут птицы. Таласса! Таласса! О храброе в отступлениях сердце! Как часто, постыдно часто Тебя побеждали дикарки Севера! Их властные большие глаза Метали огненные стрелы, Их остро отточенные слова Раскалывали грудь на части, Каракули писем гвоздями вонзались В мой бедный оглушенный мозг. Напрасно я закрывался щитом; Свистели стрелы, гремели удары, — И наконец я отступил Под натиском диких северянок. Я к морю бежал от них, и теперь, Свободно дыша, я приветствую море, Спасительное, прекрасное море, — Таласса! Таласса!

Кораблекрушение

Перевод Ф. Тютчева

Надежда и любовь — все, все погибло! И сам я, бледный обнаженный труп, Изверженный сердитым морем, Лежу на берегу, На диком, голом берегу! Передо мной — пустыня водяная, За мной лежат и горе и беда, А надо мной бредут лениво тучи, Уродливые дщери неба! Они в туманные сосуды Морскую черпают волну, И с ношей вдаль, усталые, влекутся, И снова выливают в море! Нерадостный и бесконечный труд! И суетный, как жизнь моя!.. Волна шумит, морская птица стонет! Минувшее повеяло мне в душу — Былые сны, потухшие виденья, Мучительно-отрадные, встают! Живет на Севере жена! Прелестный образ, царственно-прекрасный! Ее, как пальма, стройный стан Обхвачен белой сладострастной тканью; Кудрей роскошных темная волна, Как ночь богов блаженных, льется С увенчанной косами головы И в легких кольцах тихо веет Вкруг бледного, умильного лица; И из умильно-бледного лица Отверсто-пламенное око — Как черное сияет солнце! О черно-пламенное солнце! О, сколько, сколько раз в лучах твоих Я пил восторга дикий пламень, И пил, и млел, и трепетал, — И с кротостью небесно-голубиной Твои уста улыбка обвевала, И гордо-милые уста Дышали тихими, как лунный свет, речами И сладкими, как запах роз… И дух во мне, оживши, воскрылялся И к солнцу, как орел, парил! Молчите, птицы, не шумите, волны, Все, все погибло — счастье и надежда, Надежда и любовь!.. Я здесь один — На дикий брег заброшенный грозою — Лежу простерт — и рдеющим лицом Сырой песок морской пучины рою!

Песнь океанид

Перевод М. Михайлова

{22}

Меркнет вечернее море, И одинок, со своей одинокой душой, Сидит человек на пустом берегу И смотрит холодным, Мертвенным взором Ввысь, на далекое, Холодное, мертвое небо И на широкое море, Волнами шумящее. И по широкому, Волнами шумящему морю Вдаль, как пловцы воздушные, Несутся вздохи его — И к нему возвращаются, грустны; Закрытым нашли они сердце, Куда пристать хотели… И громко он стонет, так громко, Что белые чайки С песчаных гнезд подымаются И носятся с криком над ним… И он говорит им, смеясь: «Черноногие птицы! На белых крыльях над морем вы носитесь; Кривым своим клювом Пьете воду морскую; Жрете ворвань и мясо тюленье… Горька ваша жизнь, как и пища! А я, счастливец, вкушаю лишь сласти: Питаюсь сладостным запахом розы, Соловьиной невесты, Вскормленной месячным светом; Питаюсь еще сладчайшими Пирожками с битыми сливками; Вкушаю и то, что слаще всего, — Сладкое счастье любви И сладкое счастье взаимности! Она любит меня! Она любит меня! Прекрасная дева! Теперь она дома, в светлице своей, у окна, И смотрит в вечерний сумрак — Вдаль, на большую дорогу, И ждет и тоскует по мне — ей-богу! Но тщетно и ждет и вздыхает… Вздыхая, идет она в сад, Гуляет по саду Среди ароматов, в сиянье луны, С цветами ведет разговор И им говорит про меня: Как я — ее милый — хорош, Как мил и любезен, — ей-богу! Потом и в постели, во сне, перед нею, Даря ее счастьем, мелькает Мой милый образ; И даже утром, за кофе, она На бутерброде блестящем Видит мой лик дорогой И страстно съедает его — ей-богу!» Так он хвастает долго, И порой раздается над ним, Словно насмешливый хохот, Крик порхающих чаек. Вот наплывают ночные туманы; Месяц, желтый, как осенью лист, Грустно сквозь сизое облако смотрит… Волны морские встают и шумят… И из пучины шумящего моря Грустно, как ветра осеннего стон, Слышится пенье: Океаниды поют, Милосердые, чудные девы морские… И слышнее других голосов Ласковый голос Сереброногой супруги Пелея…{23} Океаниды уныло поют: «Безумец! безумец! Хвастливый безумец, Скорбью истерзанный! Убиты надежды твои, Игривые дети души, И сердце твое — словно сердце Ниобы — Окаменело от горя.{24} Сгущается мрак у тебя в голове, И вьются средь этого мрака, Как молнии, мысли безумные! И хвастаешь ты от страданья! Безумец! безумец! Хвастливый безумец! Упрям ты, как древний твой предок, Высокий титан, что похитил Небесный огонь у богов И людям принес его, И, коршуном мучимый, К утесу прикованный, Олимпу грозил, и стонал, и ругался Так, что мы слышали голос его В лоне глубокого моря И с утешительной песнью Вышли из моря к нему. Безумец! безумец! Хвастливый безумец! Ты ведь бессильней его, И было б умней для тебя Влачить терпеливо Тяжелое бремя скорбей — Влачить его долго, так долго, Пока и Атлас не утратит терпенья И тяжкого мира не сбросит с плеча В ночь без рассвета!» Долго так пели в пучине Милосердые, чудные девы морские. Но зашумели грознее валы, Пение их заглушая; В тучах спрятался месяц; раскрыла Черную пасть свою ночь… Долго сидел я во мраке и плакал. вернутьсявернутьсявернутьсявернуться