– Вы кто? – мысленно спросила я.

Она долго не отвечала, но потом все же ответила:

– Я – мать.

Слово за слово, я вытянула из нее некоторую информацию. Она действительно мать Максимова. Она умерла три недели назад от рака. Они с сыном были очень привязаны друг к другу в жизни. Вернее, она привязывала его. Жесткая, властная, мать с детства подавляла сына. Избранная им профессия военного была в какой-то мере попыткой сбежать из-под ее опеки.

Она говорила, вернее, в моем сознании печатались такие слова:

– Моему сыночку со мной будет лучше. Что у него здесь? В пятьдесят лет майор – ни карьеры, ни уважения. Жена все время семейной жизни гуляет по-черному. Ребенок стал алкоголиком и хулиганом. Мой сын очень одинок здесь. Ему надо ко мне.

Я преодолела первую волну удивления и озадаченности и попыталась ее убедить, что сын должен остаться жить. Но мои даже самые начальные попытки оказать давление вызывали у нее всплеск агрессии. Она почти бросалась на меня, ее лицо искажалось оскалом и приобретало демонические черты.

– Ты мне мешаешь! – рычала она.

Я все время вела с ней мысленный диалог. Я была на грани беззвучного крика:

– Как же вам не стыдно?! Дожили до семидесяти с лишним лет, промучились от такой страшной болезни, умерли, прошли на ту сторону, а по-прежнему командовать хотите? Сыну смерти желаете? Вот эгоизм несусветный!

Я понимала, что причины появления этого призрака около умирающего Максимова более сложны, чем обычная материнская слепота. Но особым, шестым или двадцатым, чувством ощущала, что не может это «нечто» уйти, если только не уйдет по-хорошему. В какой-то мере это, очевидно, нужно и матери. Поэтому я терпеливо, а внутри чувствуя, что нахожусь на грани помешательства, продолжала:

– Он не уйдет, ему еще рано, в нем есть еще запас жизни.

– Для чего? – не унималась она.

Я хотела что-то сказать, но поняла, что у меня нет простых четких аргументов, кроме аргументов общефилософской ценности жизни и незавершенности пути. Мне нужно было срочно предъявить ей аргумент, причем такой, чтобы был предельно ясен, и она ничего не смогла бы возразить. За считанные секунды мой мозг проявил лихорадочную активность, но ответ пришел из сердца:

– Не троньте сына. Вы не имеете права. Как вы можете хотеть, чтобы ваш сын умер сейчас, баз покаяния и причастия? Он что – великий праведник, чтобы безбоязненно толкать его на мытарства? Сами, наверное, хлебнули и продолжаете расхлебывать…

Призрак дернулся от меня в сторону. Лицо ее разгладилось, стало спокойным, задумчивым. А потом она подошла еще раз к сыну, тронула ладонью его лоб и исчезла.

– Сыночек… – послышалось мне уже потом.

– Ой, как интересно, – тут же сказал кто-то за моей спиной. Я обернулась. Рядом стояла молоденькая доктор-реаниматолог и смотрела на монитор. – У Максимова кардиограмма выравнивается, прямо на глазах.

Мое состояние было очень изможденным, будто я напряженно физически работала. Максимов выздоровел и жил после этого еще три года. Возможно, он жив и сейчас. У меня нет информации, мы потеряли связь.

Он принял причастие прямо в клинике. Придя в себя, он подтвердил мне услышанные от призрака факты. Оказалось, что мать ему снилась каждую ночь после похорон, а накануне инфаркта особенно явственно. Самое сильное ощущение в сердце было даже не во время инфаркта. Когда в могилу опускали гроб с телом матери, Максимов почувствовал, как что-то оборвалось в сердце, грудь заполнилась ледяным холодом, а в горле запульсировала надрывная боль. «Наверное, в тот момент я умер», – сказал Максимов, хотя инфаркт миокарда произошел только через три недели. Но выжить – еще не значит преодолеть смерть. Я перестала бояться за него, когда после улучшения состояния ему стало сниться детство, юность, природа.

Меня всегда поражало, насколько человеческое сердце – физически и духовно – чувствительно к малейшим изменениям в состоянии человека, как хорошим, так и очень плохим. Максимов – яркое тому свидетельство.

Иногда я вспоминаю его мать, и мне кажется, что с тех самых пор я постоянно веду какой-то внутренний диалог, убеждаю, объясняю, каюсь, страдаю, и всегда цена моей веры и воли – чья-то жизнь. И когда не получается то, к чему стремлюсь, кажется, что мне не хватило одного-единственного слова, и все было бы хороню.

Любящие люди, особенно соединенные кровным родством, могут быть проводниками через границу жизни и смерти. Именно любовь, связующая души, становится мостиком, по которому освобожденный от тела человек переберется на ту сторону. Момент осознания собственной смерти, смятение, страх переносятся легче, когда рядом близкий человек.

Считается плохой приметой, когда назойливо снятся покойные родственники и зовут за собой. В этих случаях подсознание человека, лежащее ближе к тайнам судьбы, начинает готовить человека к переходу. И не покойники проявляют свою волю в приведении человека к смерти. Они – лишь знаки, символы на этом пути.

Скорее всего, мать Максимова тоже выполняла высшую волю. Тогда не с ней, а с кем-то другим, неизвестным, тайным, великим, говорила я. И для кого было это испытание: для меня или для больного? А может быть, для его матери?

Кома

Двадцатичетырехлетняя роженица Лена была самой красивой в палате. Последние дни беременности, похоже, нисколько не повлияли на ее солнечную улыбку и веселость нрава. Чтобы нарушить безмятежность ее души, мысли о предстоящих родах, казалось, явно недостаточно. Ее муж Алексей был водителем, и его не было в городе, когда Лена легла в больницу. Наверное, только это слегка омрачало ее пребывание в больнице. Когда женщины постарше спрашивали, мол, не боится она, Лена отшучивалась.

На самом деле все это было спектаклем. Она до крика, до судорог, до полуобморочного состояния боялась родов. Забеременев практически сразу после свадьбы, Лена вступила в особые отношения со своим не родившимся ребенком.

Она разговаривала с ним ласково, нежно. Рассказывала ему сказки, пела песни и спала, положив обе ладони на живот, словно защищая ребенка от бурь этого мира. Причиной такого странного поведения была наследственность. Мать Лены умерла, рожая ее младшего брата. А Лена была очень похожа на нее. «Как ты будешь рожать?» – вздыхали все, кто знал ее мать. «Как я буду рожать?» – в немом отчаянии вопила ее душа. Муж Лены был добрым, покладистым, но далеким от эмоциональных переживаний человеком, и не понял, что творилось с Леной. Первые три месяца она плакала по ночам, а потом уверила себя, что должна умереть, дав жизнь своему ребенку. Лена решила, что обречена, и надела на себя маску покоя и благополучия.

Нужно сказать, что Лена не была психически больна. С ней произошло то, что лежит в области духовной медицины. Она «заболела» неверием и унынием. Неужели никто не увидел, что с ней происходит? Но закрыты очи сердечные, потому что не было Бога в ее семье. Престарелая сестра ее бабушки, Ефросиния, попыталась как-то дать Лене икону Божьей матери «Млекопитательница». Но Лена, взяв в руки, тут же положила ее на место, улыбнувшись солнечно и задорно, а на самом деле рыдая в паутине призраков собственного ума. Таким образом, никто из родных не заметил ее начинающийся тяжелый душевный разлад.

В этом состоянии она и легла в родильное отделение. И, прислушиваясь к своему организму, мысленно прощалась со всем, что любила. Лена практически не спала и как-то среди ночи услышала голоса в коридоре. Лена попыталась вслушаться и обнаружила, что ничего не понимает. Она попыталась сказать что-то вслух и обнаружила, что ее язык и нёбо полностью одеревенели, и она кроме мычания ничего не могла исторгнуть. Тогда Лена в отчаянии попробовала вскочить на ноги, но ее движения были сумбурны. Она упала с кровати на бок и только тогда поняла, насколько ужасно болит голова и как необратимо вращается мир вокруг. Лена потеряла сознание.

Это был инсульт. Страх перед смертью вызвал катастрофически огромную работу надпочечников. Адреналин ударил по сосудам. И гипертоническая, ишемическая наследственность дала о себе знать. Тут же подключилась сердечная недостаточность. Когда на операционном столе производили кесарево сечение, у Лены произошла клиническая смерть. Ее реанимировали, но в себя она так и не пришла, а погрузилась в кому Напрасно сердобольные нянечки подносили к ней кричащего крошечного ребенка – ее выстраданного сына. Тонкое нежное лицо было мертвенно белым, и только нитевидная пульсация на шее показывала, что она еще жива. Так продолжалось четверо суток.