Только к середине следующего месяца Люба смогла без неприятных ощущений бывать в церкви и получить облегчение своих физических и душевных мук. Долго после этого она боялась общаться с мужчинами.
Именно в те дни, когда Любочка посещала церковь, к Наталье Федоровне неожиданно приехала тетка Поля. Желто-серая, с покрасневшими глазами, она еле переставляла ноги и выглядела совсем дряхлой.
– Тетя, ты заболела? – спросила удивленная Наталья Федоровна.
Поля грузно опустилась на стул и прохрипела:
– Удружила ты мне, племянничка. Говорила, что дура девка. А из-за нее меня за живое берут, за самое живое берут!
Она ткнула длинным узловатым пальцем в грудь и забилась в истерике:
– Тошно мне. Ох, тошно… Поедом ест хозяин мой, мол, окрути и соси ее, а я не могу… Она меня на куски режет… Наталочка, дай мне ее, – и бабка протянула ладонь с загнутыми растопыренными пальцами, похожую на птичью лапу.
Наталья Федоровна ужаснулась. Уж какой она была пакостной, но тут что-то в ней перевернулось, и она реально ощутила теткину нечистоту, ее ведьмовскую душу. Наталья испугалась и сказала тетке:
– Не знаю, о чем ты говоришь. Как я ее тебе дам? Она и на работу не ходит…
– Пойдите, проведайте ее. А сами дайте вот это… – и бабка Поля протянула платочек с узелочком. – Посыплешь ей продукты.
Но Наталья шарахнулась от нее и отказалась. Тогда баба Поля стала длинно, брызгая слюной, материться и поминать гадкими словами всех живых и умерших родственников, а потом захрипела:
– Тошно мне… Убьет она меня… Все жилы вытянет и убьет… Сдохну я, сдохну… – а в конце прошептала что-то нечленораздельное, грозя Наталье кулаком, и ушла.
У Натальи Федоровны остался от этого очень неприятный осадок. А потом она заболела фурункулезом, с высокой температурой. Болела долго. Процесс стал хроническим. Но, наученная горьким опытом, она с самого начала подумала, что эта болезнь насланная. Это она и сказала своим подругам – Кате и Марине. Катя перепугалась до смерти, говоря: «Это она и меня может заколдовать? И моих детей?» Марина якобы не поверила, пожала плечами, но постаралась от подруг отдалиться, а потом разнесла «информацию» по всему коллективу
Это попало заведующей в такой интерпретации: «Наталья наняла ведьму, чтобы угробить Любку А теперь ведьма ее достает». Нина Семеновна вызвала к себе Наталью Федоровну, пристыдила ее и фактически заставила поехать ко мне на прием. В тот же день Катя написала заявление об уходе и больше не переступила порог детского сада.
Наталья Федоровна, расстроенная, потерянная, приехала ко мне через несколько дней. В августовскую жару она явилась в черном наглухо застегнутом платье с длинными рукавами. Волосы были растрепаны, а очки в тонкой золотистой оправе косо сидели на переносице. Она рассказывала тяжело – с остановками, недомолвками и явной ложью. Я узнала о предшествующих событиях, но они были скрыты под нагромождением лжи. Наталья Федоровна пыталась оправдываться.
Но я не стала ей показывать свое сочувствие. Я достаточно сурово с ней обошлась, назвав ее действия тяжелым поступком, преступлением. А внутри меня клокотала боль. Эта чопорная сорокалетняя женщина, возможно неплохой педагог и мать семейства, не смогла удержаться, чтобы не причинить неприятности объекту своей зависти. Да, она до дрожи, до полуобморочного состояния завидовала Любочке, ее молодости и изяществу, легкому, радостному отношению к жизни, притягательности для мужчин. Когда я сказала Наталье Федоровне об этом, причем не полувопросительно, а твердо, как о всем известном факте, она побелела, но не стала меня опровергать.
Далее я пыталась убедить ее в необходимости покаяния. Но Наталья Федоровна досадливо поморщилась. Ее родители были воинствующими атеистами. Бабушка организовала крещение внучки втайне не только от властей, но и от родителей. Поэтому Наталья Федоровна была уверена в существовании домовых, бесов, всякой нечисти, левитации, телепортации, экстрасенсорики, но Господь Бог был для нее чем-то чересчур мистическим, абстрактным, что можно не принимать во внимание. И она пришла ко мне за помощью против своей тетки, в надежде, что я противопоставлю свою магию теткиной и смогу победить, потому что моложе и сильнее.
Я пыталась переубедить ее, но через некоторое время поняла, что не стоит тратить свои жизненные силы на бесполезную работу. Что должна испытать эта женщина, чтобы перевернулось ее мировоззрение с головы на ноги? Не знаю. Но фурункулеза и теткиных угроз оказалось недостаточно. Я дала Наталье Федоровне несколько советов, скорее для собственного душевного равновесия, так как чувствовала стену ее скептицизма.
Я не устроила ее как специалист, и она пошла по длительному пути поиска защиты для себя. Я знаю, что она после меня обращалась по меньшей мере к пяти знахарям. Те выливали воск, катали яйца, наговаривали воду, произносили заговоры, некоторые читали молитвы. Но Наталье Федоровне лишь на время становилось легче. На этом все для нее и закончилось. Покоя и здоровья она так и не нашла.
Бабка Поля не умерла. Она жива до сих пор, хотя и очень тяжело переболела. Любочка, утратив часть своей безмятежности и солнечности, ушла-таки работать в школу. Я, надеюсь, что она сделала из происшедшего нужные выводы. Нина Семеновна осталась досиживать до пенсии на том же месте. Наталья Федоровна продолжает работать. Она переборола внутри свои сомнения и продолжает безапелляционно осуждать коллег и знакомых, хотя и проводит на больничном два-три месяца в году. Я слышала, что у нее тяжело болеет и дочь.
Спустя год Нина Семеновна рассказала мне, что приняла на работу новую воспитательницу – умницу и красавицу. Тогда сердце мое болезненно сжалось: неужели будет вторая серия?
Первый парень на деревне
Дело было не в деревне, а в небольшом шахтерском городке. Шахтерские поселки от села отличаются мало. Разве что тем, какой труд у хозяев – не на ферме, пастбище, поле, под солнцем и ветром, а глубоко под землей, в кромешной тьме, изредка потревоженной лампами. Хозяйство – практически в каждом дворе куры, утки, гуси, свиньи, кое-где даже козы и коровы. Транспорта – никакого. Шахтеры ходят на работу пешком, и только к отдаленным шахтам ездят служебные автобусы. Есть и городской автобус, но дожидаться его – себя не уважать, говорят местные жители.
И в этом «райском уголке» как-то появился новый человек, заметный, на вид вполне благообразный. Звали его Аркадий Иванович, и был он якобы народным целителем, лечил, давал налево и направо советы и окружал себя ореолом таинственности. Приехал он заработать. А поскольку в больших городах конкуренция больше, нашел он каких-то дальних родственников, договорился с местными властями и начал рекламировать свою деятельность.
Время было еще такое, когда шахтеры худо-бедно зарабатывали и практически вовремя получали зарплату, так что у их жен деньги водились. И пошли к Аркадию Ивановичу женщины. Мужики-то или на работе, или пьяные. А женщинам в рекламных целях Аркадий Иванович, по секрету, обмолвился, что может он в сердечных делах помогать. Одних – лечил, другим якобы сглаз снимал, а к третьим мужиков привораживал.
Таисья, клиентка Аркадия Ивановича, была в разводе уже три года. Выгнала она своего мужа – алкоголика и дебошира, и осталась сама с десятилетним сыном. А потом начала оглядываться в поисках подходящей кандидатуры. Попробовала с одним – оказался немногим лучше мужа. А потом взгляд ее остановился на Степане. Покрутилась она вокруг него и поняла, что лучше не найти.
Работал Степан в проходке, был ей ровесником – тридцать четыре года. Крепкий, ладный, смуглый, он всегда был аккуратно одет. Никто ни разу не видел его пьяным. Когда все в бригаде по любому поводу собирались «на бутылек», Степан отнекивался и спешил домой. За это мужики на него сердились, зато женщины боготворили. Кроме того, Степан умел многое делать своими руками: перекрывать крышу, ставить забор, даже делать из дерева рамы и карнизы. Поэтому был он «первым парнем на деревне», и жене его Наде завидовали ужасно. Их семилетняя дочка Любочка была похожа на него, и проходящие мимо женщины норовили ее погладить, приласкать, дать сладости.