Мне часто снится Светлана Прокофьевна. И я веду с ней долгий трудный разговор – убеждаю, вкладывая в каждое слово всю свою душу. Иногда я жалею, что не напросилась на личное общение с ней. А потом напоминаю себе, что ничего бы не вышло. Вспоминая этот институт, я убеждаюсь, что выжить он мог, только избавившись от лжи и грязи. Но моментом истины беда Светланы Прокофьевны стала лишь для немногих сотрудников, только тех, кто лично пострадал от нее. Чужого опыта оказывается, как всегда, недостаточно.

Смерть – это ложь. Не потому ли умирающий материалист чаще всего инстинктивный христианин? Даже очень сильный человек, умирая, не из-за страха перед смертью хватается за распятие. В последние часы, минуты жизни ему дано прозревать нечто, что не укладывается в его представление о мире. В образах ли, в ощущениях ли, в звуках, запахах или мыслях касается его невероятная живущему тайна. Он становится ее частью по мере того, как из него истекает жизнь. Только человек, лгущий самому себе и позволивший лжи и отцу ее, дьяволу, заполнить душу без остатка, может перед лицом смерти оттолкнуть благословляющую руку. Это погибель, но не смерть. Смерть – это ложь. Продолжающий говорить о смерти как о конце человека в те времена, когда известна Искупительная Жертва Сына Божьего, повторяет слова отца лжи: «Хватайтесь за жизнь, насладитесь ею любой ценой, все пройдет и ничего не останется». А мы грустим о тех, кто внял этому и солгал себе, и задушил е себе свою бесконечность, вечность и божественность. В конце концов, человек получает только то, к чему стремится. И никто не виноват – ни тот, кто плохо воспитал, ни тот, кто хорошо искусил.

Смерть – это ложь. Солгавшему – гибель.

Зависть

Любочка, двадцатилетняя стройная милая девочка, впервые пришла на работу воспитателем в детский сад. Она еще доучивалась в педагогическом институте заочно и была полна добра, юношеского порыва и еще нераскрытого женского очарования.

Коллектив сотрудниц детского сада к таким очарованиям готов не был. Опытные почтенные матроны относились к Любе подозрительно, с прохладцей. И только седовласая заведующая Нина Семеновна полюбила ее, как собственную дочь.

Труд воспитателя тяжел. А возраст детей от полутора до двух лет вообще не оставляет на минуты отдыха. Но Любочка справлялась хорошо. Вскоре родители всех тридцати малышей ею восторгались. Дети не ходили в мокрых штанишках. В группе слышались не крики и вопли, а смех и забавное детское лепетание. И тихий час наконец-то стал тихим часом – без унылого укачивания нескольких детей одного за другим. Дети спали сами, умаявшись за день от игр и впечатлений.

Все было неплохо, пока один папа, в состоянии сильного алкогольного опьянения, не получив вечером ребенка, не стал матом орать на Любочку и хватать ее за руки. Она попыталась уйти, но он применил силу. Папаша зажал Любу в крохотном тамбуре и, расстегнув халат, ощупал ее. Любочка с трудом вырвалась. Выбежав из тамбура, растрепанная, в расстегнутом халате, она наткнулась на одну из своих тайных недоброжелательниц – Наталью Федоровну из старшей группы. Та и пустила слух, что Любочка развратничает по вечерам с отцами детей.

Тогда Люба сделала ошибку. Заведующей Нине Семеновне она со слезами рассказала эту историю значительно позже, когда уже стала притчей во языцех. Конечно, заведующая старалась оградить ее от сплетен. Но закрыть рты сотрудникам не смогла.

А через некоторое время Люба оказалась объектом внимания мужа одной из воспитательниц – Екатерины, худенькой молодой женщины, очень болезненной и тихой. Саша, которому было уже за тридцать, начал оказывать Любе знаки внимания. А дальше, без оглядки на жену и двух детей, сделал предложение. Любе, не имевшей близких отношений с мужчинами, это показалось романтическим приключением без будущего. Его внимание было ей приятно, но по молодости лет Любочка не сразу поняла, насколько это увлечение опасно для нее.

Когда внимание Саши стало достоянием гласности, благодаря также предыдущему инциденту с подвыпившим папашей, в коллективе сложилось мнение, что это Люба окрутила его. И если Катя, жена Саши, вначале так не думала, «добрые подруги» быстро ее убедили.

А Саша влюбился по-настоящему. С Катей отношения были натянуты давно, а тут такое юное невинное создание… Он нафантазировал себе целую новую жизнь.

В то же время Любочка начала испытывать влияние бойкота, объявленного ей коллективом. Это было в «мелочах»: сплетни о ней родителям ее воспитанников; постоянные указания на ее недостатки в ведении планов, в общении с детьми, в одевании детей на прогулку; нежелание общаться на личные темы. Это было «по-крупному»: с подачи Натальи Федоровны была спровоцирована чуть ли не драка между «обидчицей» Любой и «обиженной» Катей.

Любочка находила подметные письма с угрозами. Она стала бояться ходить на работу. Тогда она и сказала Саше: «Не хочу тебя больше видеть». Саша очень болезненно пережил этот разрыв. Он все время доискивался, почему она не хочет с ним общаться. И Любочка, чтобы пресечь его домыслы, вынуждена была рассказать все: о травле, о драке, о письмах. В тот же день Саша ушел из семьи, сказав: «Затравили Любочку, сволочи».

Утром следующего дня заплаканная Катя рассказала «добрым подругам» о «неправильном» поведении мужа. Подруги ахали и вновь во всем обвиняли Любочку. Они срамили ее перед заведующей. Но Нина Семеновна отмахивалась от них.

И тогда Наталья Федоровна сказала, что Любе нужно отомстить, «пусть ей будет плохо, пусть ей отольются Катины слезы».

У Натальи Федоровны была тетка – гадалка, знахарка, неприветливая сварливая бабка. К ней и пошли: Наталья Федоровна, Катя и еще одна воспитательница Марина, из любопытства. Бабка Поля послушала Катю и комментарии Натальи, тут же приготовила какую-то гадость в банке и сказала: «Обидчицу накажем. Капните ей в еду и увидите, что будет».

Они ей и капнули в компот во время обеда, подговорив глуповатую пьющую нянечку. И Любочка начала болеть. Лет в десять-двенадцать она болела ревматизмом, а после магического удара ее суставы распухли ужасно. Она практически не могла ходить. От боли и от горечи в душе Любочка много плакала. За две недели она похудела на пять килограммов. Ее ясный взгляд стал потухшим, как бы затянутым непрозрачной пленкой. Губы побелели, нос вытянулся. Позже Любочка скажет: «У меня совсем не было сил. Мне было очень плохо. Я не отдыхала ни днем, ни ночью. Привычная работа отнимала все силы».

Тогда Нина Семеновна, моя давнишняя пациентка, и попросила меня посмотреть свою юную сотрудницу. Когда она рассказывала о Любочке, у меня уже сложилось определенное мнение. И вид Любочки подтвердил его.

Она пришла в красно-желто-белом сарафане с открытыми плечами. Но, Боже мой, насколько он ей не шел! Ее прозрачно-молочное лицо без единой живой краски было похоже на лицо не человека, а мраморной статуэтки. А на фоне сарафана оно вообще терялось.

Я посмотрела Любочку как терапевт, затем как рефлексотерапевт и только потом внутренним зрением. Дела были плохи. Я взяла ее на курс лечения. Это был один из тех случаев, когда мне пришлось самой проводить ей отчитки. В то время не было места в городе, где отчитки проводил священник. Я читала простые, знакомые каждому православному человеку, но невероятные по силе молитвы, начиная от утренних молитв, затем Канон покаянный ко Господу нашему Иисусу Христу, главу из Евангелия, молитвы на избавление от хульных помыслов, молитву задержания и т. д.

На первых трех отчитках Люба вела себя плохо – икала, кричала, плевалась, отмахивалась, практически падала в обморок. В эти дни у нее преждевременно началась менструация, по вечерам без причины поднималась температура тела (максимально до 37,8 °C).

Затем каждую неделю Любочка в церкви принимала Святое Причастие, дрожа от крупного озноба и обливаясь слезами.

В это же самое время я выписала ей значительное количество витаминов и микроэлементов. Заведующая детским садом предоставила ей внеочередной отпуск, и на работе Любочка не появлялась.