Мы вошли в квартиру. Открытые двери. Завешанные окна и зеркала. Черные платки как черные птицы. Голоса – глухие и далекие. И лицо Светы в дымке, как будто нечеткая фотография. Ее глаза, наполненные синим льдом. Такой я ее увидела в тот трагический день.

Вот ее рассказ.

– Когда вы надо мной молились, сначала мне было плохо, затем очень плохо, а затем странно. Как будто я здесь и не здесь. Отдельно – мысли, отдельно – слова, отдельно – движение. Будто меня разобрали по частям и не собрали. На улице я немного пришла в себя. Но на пути к моему дому меня внезапно вытошнило, я еле дошла до двери. А там бабушка при смерти. Я подошла к ней. Бабушка корчилась на постели и говорила ужасные слова…

– Говори, Света, не бойся, все уже ушло, – настраиваю ее.

Тут Света начинает рыдать, и через бессвязную речь я слышу:

– Она проклинала меня, призывала на мою голову демонов, какие-то стихии и силы. Она выла, и оскал у нее был нечеловеческий. Это была не бабушка! А потом как-то обмякла и говорит: «Прости меня, внучка, молодости твоей завидовала, красоте, замужеству». А потом снова вскинулась и заорала нечеловеческим криком. У меня будто по сердцу ножом полоснуло. А потом затихла и шепчет: «Молись обо мне». Я начала читать «Отче наш», а она завыла, затряслась и дернулась всем телом ко мне. А рука до последнего момента тянулась к моему уху. «Серьги у тебя…» – последнее, что я услышала. Приехала скорая, но бабушка уже умерла.

Света вскидывает на меня глаза и почти кричит:

– Это правда? Это она мне делала? Родная бабка, мать моей матери?

Что я ей скажу?

Я сказала, но, конечно, позже. Поступок бабушки не подлежит нашей моральной оценке. Это люди другой системы координат, другой системы моральных ценностей. Нам не дано их понять. Подобно тому, как мы никогда не сможем понять убийцу-маньяка, настолько чуждо его мировоззрение. Потребность делать зло для них – как животный инстинкт, своего рода абстиненция, как у алкоголиков и наркоманов.

Причем агрессия, направленная на ближайших родственников, отражает внутренний конфликт человека. Люди, продавшие душу дьяволу, мстят своей семье за человеческую природу, христианские традиции, этические нормы, заложенные воспитанием. Они мстят за то, что их родственники, имеющие ту же кровь, другие по своей природе.

Что я могла сказать Свете? Что, если бы не этот кошмар, она бы никогда не узнала Бога? Как часто, чтобы найти в себе Божью искру и ощутить связь с Богом, нужно встретиться с дьяволом.

После таких стрессов у человека наступает период разочарования, страха, подозрительности. Во всем будет мерещиться магия. Человек будет сомневаться в самых близких людях. Но доброе сердце и ежедневные молитвы освободят человека, его жизнь войдет в нормальную колею.

Все будет хорошо, пока человек снова не забудет Бога. Если это произойдет, найдется другой человек – марионетка в руках сатаны. Он сможет вновь причинить ему вред.

У Светы и Алексея в 1990 году родилась девочка Ксюша, а в 1994 году мальчик Олег. Мы иногда созваниваемся. Я надеюсь, что у них все хорошо.

Профессор

Я редко встречала такие обильные кожные высыпания. Лицо, руки, живот, бедра женщины были в ярко-красных пятнах, глаза слезились и зудели. Она принимала лошадиные дозы противоаллергических препаратов, но симптомы лишь слегка снимались. Если врач пытался снизить дозу препарата, они возобновлялись с новой силой. В таком состоянии она была уже четыре месяца.

Когда же я спросила, сколько лет она болеет, ответ меня удивил. Это произошло впервые в жизни. Причем ничто не указывало на отравление, токсический гепатит, акклиматизацию, стрессы накануне заболевания и др. Ее жизнь текла привычно и размеренно. Странно, что она, не имевшая даже в детстве диатеза, заболела аллергией в январе, а не в период цветения. К тому же рефлексодиагностика не показала склонности к этому заболеванию. Тесты на аллергены ничего определенного не показали. Короче, непонятная картина.

Рая, так звали мою пациентку, миловидная шатенка лет тридцати пяти, работала в большом НИИ, имела степень кандидата технических наук и считалась перспективным специалистом. Ее институт, головное отраслевое научное учреждение, неплохо выживал даже тогда, когда научные кадры в стране стали цениться меньше, чем торговые работники. А Рая в силу коммуникабельности, мягкости и элегантности, выраженных в ней так же ярко, как и интеллект, была в числе приближенных директора. Она участвовала во многих переговорах, была вхожа в министерство и вообще была его правой рукой.

Директор Иван Емельянович, шестидесятилетний седовласый красавец, лауреат Государственной премии, академик, был прямолинейным, суровым человеком, совершенно не приспособленным к интригам и «придворной» лести. Конечно, Рая не занималась интригами – просто улыбкой, словом, манерами она могла сделать для института больше, чем десятки научных разработок. Она умела говорить с бюрократами из госаппарата на их языке.

Кожное заболевание было для Раи громом среди ясного неба. Оно довело ее до депрессии. Она практически не могла работать. Иван Емельянович из-за ее неработоспособности тоже был выбит из колеи. В семье у Раи также возникли проблемы. Отношения с мужем стали напряженными, так как ему надоели ее постоянные слезы. Четырнадцатилетняя дочь, видя все это, стала меньше бывать дома по вечерам. Когда Рая посвящала меня в свои проблемы, она всхлипывала и производила впечатление очень несчастной. Тогда что-то болезненно сжалось в моей груди, предвещая, что это самое начало длинного пути страданий.

Я попробовала немедикаментозно позаниматься Раей. У нее было некоторое улучшение, но тут же я почувствовала, как уперлась в стену. А стена была сложена из очень непростых кирпичиков – зависти, гнева, эгоизма, всепоглощающего человеконенавистничества. Я попыталась вызвать Раю на откровенный разговор о ее окружении. Но у меня не получилось. Ее мировосприятие было не готово к моим предположениям. Мы вежливо расстались. А в конце августа Рая попросилась ко мне на встречу.

Она была растеряна. А потом я поняла, что растерянность скрывает ужас. Вот что она мне рассказала.

В их институте за лето произошло несколько ЧП. Сначала в июне умер сорокалетний завотделом Владимир Давыдович, активный, жизнерадостный, умный человек, ее большой друг. Он умер от острой коронарной недостаточности прямо на рабочем месте. До этого он ни разу не жаловался на сердце. Затем за пару дней до отпуска очень неудачно сломал ногу новоиспеченный доктор наук, претендующий на руководство новой лабораторией. Потом у секретарши директора начались какие-то приступы, похожие на эпилепсию, и она совсем не может работать. Однажды она потеряла сознание прямо на проезжей части и чуть не попала под машину.

В июле умерли два человека, оба – профессора, известные люди. Один уже достаточно долго болел сахарным диабетом, но умер, выпав из окна. А другой развелся недавно с женой, нашел себе молодую, но не прожил с ней и года – умер из-за саркомы.

У директора, Ивана Емельяновича, тяжело заболела жена, и он ходил неприкаянный и уставший, пытался работать, но это у него плохо получалось.

Николай Петрович, друг и коллега директора, закончивший с ним в один год Бауманское училище, сходит с ума. Он хихикает на пятиминутках, демонстративно рвет какие-то бумаги, пришептывает и говорит уменьшительно-ласкательные слова, а иногда бурно, громогласно смеется или распекает кого-то с пеной на губах.

Это все произошло за три месяца. Многовато даже для целого института, тем более что все действующие лица, они же пострадавшие, из руководства и приближенных к руководству людей. В результате институт оказался деморализованным. В то время как руководство занималось личной жизнью и кадровыми перестановками, по институту поползли слухи: «Дело-то нечисто. Или диверсии, как-никак тематика ВПК тоже проходит… Или…»

Раечка с круглыми глазами, не раскрывая этого «или…», попросила меня посетить ее на рабочем месте. Кстати, с ее аллергией лучше не стало. Она провела меня по институту как психолога, с разрешения директора. И тогда перед лифтом я увидела ее.