– Убью, убью, убью, гады, гады, убью, гады… – таковы были самые цензурные слова из сказанных Филиппом.

А потом я почувствовала, как будто с Филиппа сползает кожа, оставаясь в моих руках. Я чуть не выпустила его. Но это было наваждение, и я сумела его преодолеть. Когда же обряд дошел до слов священника «отрекаешься ли ты от сатаны?», Филипп истошно закричал и между криками речитативом сказал: «Не отрекаюсь, не отрекаюсь… И не приставай, мой господин все равно сильнее». Тогда я развернула Филиппа к себе лицом и попыталась увидеть в остекленевшем взгляде истинное, настоящее. Я тормошила его, пытаясь пробиться через этот лед, а он, весь бело-голубой, падал мне на руки. Но потом все-таки сказал это слово: «Отрекаюсь» и заплакал.

Но это был еще не конец. Он все-таки перевернул миску со святой водой, еще хулил и корчился, но уже без наглости, как-то неуверенно и жалко. «Бесенка обидели», – подумала я. Отец Константин, до предела уставший, после окончания обряда рухнул в кресло. А Филипп выбежал из комнаты, как только я его отпустила.

Филиппу стало немного лучше после крещения. У него меньше проявлялась агрессивность поведения, но он по-прежнему был волчонком. Галина несколько раз заказывала ему литургию и сорокоуст о здравии. Но нужно было читать над ним специальные молитвы для изгнания нечистой силы – «отчитки». Все-таки я посоветовала, а отец Константин одобрил, посетить Дальние пещеры в Киево-Печерской лавре. Там проводились эти молебны, и после службы на каждого прихожанина одевалась шапка святого Марка-гробокопателя. Отец с матерью отвезли туда Филиппа один-единственный раз. И, испугавшись его реакции, не повезли его больше.

Так это все и повисло в воздухе. Я попыталась еще несколько раз повезти их по святым местам. Но это вызывало пассивное сопротивление. И когда я почувствовала, что мне это нужно больше, чем родителям Филиппа, я свернула свою бурную деятельность. Меня успокаивало только то, что после крещения о нем можно было хотя бы молиться в церкви. Когда я уходила окончательно, Филипп улыбнулся мне хитрыми бесовскими глазками.

Потом Галина звонила мне несколько раз. У Филиппа были проблемы в школе, в основном в поведении. Она нашла какого-то детского психолога. Тот приходил от Филиппа в ужас, но послушно отрабатывал свою зарплату, не добившись, впрочем, высоких результатов.

Общие знакомые рассказывали то, о чем умалчивала Галина. Оказывается, после посещения Лавры она продолжила поиски экстрасенса, который сможет исцелить сына одним махом. Она съездила в Москву. Но толку было мало, в основном проходили обострения без улучшения, а если были улучшения, то после них становилось еще хуже. Наконец она снова вернулась к православию и сходила один раз на причастие.

Наши пути разошлись, и я не знаю, что сейчас с ними. Если родители Филиппа проявили волю, идя по православному пути, то все еще может быть неплохо.

Я долго задавала себе вопрос, почему с мальчиком приключилась такая беда. Но в отличие от многих других случаев я ничего не могла сказать. Ничего не приходило в голову. Значит, это знание нам пока не открылось: то ли мы недостойны, то ли слишком рано.

Важно то, что благодаря этой проблеме семья Филиппа и вокруг нее еще несколько десятков человек, столкнувшись лицом к лицу с демоном, получили реальный шанс узнать Бога.

Семя зла

Это был редчайший случай, когда моей подруге удалось вытащить меня на художественную выставку С эстетической стороны к современному искусству я отношусь сложно. Но не об этом речь. Я, как и многие люди с повышенной чувствительностью к окружающему миру, оцениваю произведения искусства – будь то музыка, живопись, литература, театр и т. д. – с позиции добра или зла. Скажете, слишком однозначно? Может быть. Но для меня есть мерило. Разрушение или созидание для психики несет работа автора? Дает или забирает она человеческие силы? И, в конце концов, Бог или дьявол являет свой облик в нем? Не нужно эзотерических и художественных споров. Спросите свое сердце, когда слушаете музыку, читаете книгу, смотрите фильм. Вам все станет ясно.

Живопись на выставке была очень разной. Некоторые пейзажи потрясали игрой красок и особым вдохновенным настроением. Даже в очень отвлеченных от реальности полотнах, больше похожих на перепачканную палитру художника, можно было почувствовать и детский смех, и мудрость старости, и мелодию любви. Но было и другое – страдание и смерть, унылая обреченность, призраки черного подсознания, смотрящего в ад своей и чужой души. Около этих картин я проходила содрогаясь.

И вдруг я остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену, и обомлела. Картина была ужасной. На первый взгляд ничего особенного: грозовое небо, одинокий холм, контуры города на горизонте. Но в красках, в композиции было что-то такое, от чего вмиг заледенела спина и пот выступил на лбу. Я присмотрелась. В правом верхнем углу картины ворочалось нечто живое. Конечно, это было не физическое движение, но в грозовой туче жил кто-то очень злой, опасный и ждал свою жертву. Наверное, его я не заинтересовала, потому что быстро среагировала на возможную агрессию и защитилась.

В следующее мгновение к картине подошла тоненькая девушка лет семнадцати с лицом художницы. Таких много в художественных училищах и институтах. Они как бы примеривают на себя и свои способности работы мастеров – ив Третьяковке, и в современной галерее. Девушка внимательно смотрела в правый верхний угол, словно загипнотизированная. Я видела внутренним зрением, как девушка покрывалась призрачной дымкой и часть дымки сдвигалась к картине. Девушка бледнела на глазах, ее начинало тошнить, я видела это по судорожным движениям горла. Внешне это напоминало сосудистый криз с очень низким давлением. Это были доли минуты, но мне они показались вечностью.

Пришла пора вмешаться, я узнала все, что хотела. Картина забирала силы. Я мысленно прочла Символ Веры. Нечто в облаке заметалось и спряталось, кажется даже с шипением. Девушка отшатнулась, будто очнулась от столетнего сна, и медленно, не озираясь по сторонам, пошла к выходу.

Я осталась рядом с картиной, не зная, что делать. И тут мое внимание привлек высокий худой парень лет тридцати, стоящий несколько поодаль и так же, как и я, не сводящий взгляда с грозовой тучи. Глаза его не оставляли сомнений – он все понял. Парень был забавного вида: драные джинсы, потертый свитер, длинные нечесаные волосы и кустистая жиденькая бородка. Так мог выглядеть хиппи в 70-х годах. Но я-то вижу прежде всего внутреннее содержание, поэтому смело подошла к нему. Дальше последовал такой диалог.

– Привет, – сказала я и добавила со значением: – Нехорошая картина.

Это была почти цитата из Булгакова о нехорошей квартире № 50. Парень

наконец оторвался от картины и понял меня:

– Очень нехорошая. Надо что-то делать.

– Что предлагаешь? – уже по-свойски уточнила я.

– Купить ее надо и сжечь. Это только хорошие рукописи не горят, – продолжил он булгаковскую тему.

«Конечно, купить!» – возликовала я. За этими переживаниями я совсем забыла, что в этой галерее почти все можно купить.

Парень нырнул рукой в огромный карман, достал портмоне и вытрусил из него несколько мятых сто долларовых банкнот. Я посчитала свои деньги, и мы пошли к администратору. Картина нам обошлась впритык. Далее парень представился:

– Артем. Куда поедем жечь? Не в урне же перед домом?

Я тоже представилась и предложила поехать на дачу к моим друзьям, расположенную совсем недалеко от Москвы. Мы сошли на нужной станции и пошли через маленький лесок к поселку. На пути мы увидели много золы – следы большого костра. Рядом лежало толстое бревно. Тут мы и расположились.

Артем достал из своего бездонного кармана перочинный нож, снял раму и попытался аккуратно освободить полотно от подрамника. У него это не получилось, холст пришлось надрезать. Кажется, прошли часы, пока куски рамы, подрамника и полотно были сложены и подожжены зажигалкой.