Последней попыткой «изгнать беса» была попытка крещения в православной церкви – третья, две сорвались из-за «объективных» обстоятельств. Ничего не вышло. По мере приближения к церкви в симптомах Филиппа к вою добавилась матерщина и непроизвольное мочеиспускание.

Да, совсем забыла. Психиатр все-таки в какой-то момент осматривал Филиппа и ничего не обнаружил. «Интроверт он у вас и меланхолик», – убеждал он родителей. А невропатолог после электроэнцефалограммы назначил успокаивающие пилюли. Мама о характере психических проявлений врачам не говорила, так как, по ее словам, «психопатия – диагноз на всю жизнь». И еще, в их квартире не могли жить никакие животные. Никогда.

Это факты, а эмоции в том, что с момента рождения Филиппа вся семья жила в кошмаре – череда несчастий, болезни, бесконечные склоки. Галина говорила: «Он совсем чужой ребенок. Я от него как под гипнозом бываю. Хочет что-нибудь и смотрит на меня, и я совсем– совсем не могу ему отказать, хотя знаю, что соглашаться нельзя». Отец рычал: «Тюрьма по нему плачет. Умный черт, но вырастет из него какой-нибудь Чикатило или этот… профессор Мориарти». Бабушка плакала: «Сатана, а не внук у меня. Все умрем около него скоро».

«У него глаза как льдинки, – подумала я, когда рассмотрела его по-настоящему. – Целые глыбы льда». В присутствии Филиппа я с трудом удерживала себя на грани острой головной боли. И еще меня преследовали тухло-кислые запахи. Словам матери о симптомах я верила. Но все равно надо было убедиться.

Я подошла к книжному шкафу и, стоя спиной к мальчику, достала мою любимую икону Ченстоховской Божьей Матери, которой поклоняются и православные, и католики, и мысленно произнесла: «Богородице Дево, радуйся…»

«Р-р-р-р», – послышалось за спиной. «Быстрая реакция», – подумала я. «Ой, сыночек!» – лепетала Галина.

Я читала молитву, не поворачиваясь, а потом почему-то в сознании вспыхнула страница молитвослова, где по-церковнославянски был написан 50-й псалом. Тогда-то Филипп и завыл. Я дочитала псалом и повернулась.

Он был страшен. Красные слезящиеся глаза, оскаленные зубы, судорожно сжатые челюсти, раздутые ноздри и пот, застилающий лицо. А в перерывах, когда он затихал, губы его что-то беззвучно шептали. Я присмотрелась к артикуляции. Это было слово «сука».

Я чувствовала, как он хотел моего страха и отвращения. Но я с усилием, а потом почти естественно говорила: «Бедный мальчик, бедный Филипп, как ты болен, но ты должен вылечиться, Господь тебя не оставит». Он выл, хохотал, кривлялся. А потом сделал такое движение, что сейчас разобьет окно и бросится вниз. Конечно, я дернулась, а он еще больше захохотал.

Я отправила маму с сыном домой, а потом сидела два часа в пустом кабинете, читала Евангелие и жгла свечи. Было острое чувство грязи, как будто срочно нужно помыться. Я думала, имею ли я право вмешиваться в эту историю. Конечно, борьба с дьяволом – благородная цель, но случай уж больно тяжел. Хватит ли мне веры? В таких рассуждениях я всегда вспоминаю свои самые слабые места, свои грехи. Я очень хорошо знаю, на чем меня можно взять, если я сама себя не переборю. А второй вопрос – можно ли опереться на родителей мальчика? Примут ли они мою сторону, если все дойдет до острого кризиса? Не будут ли они индуцированы этой псевдопсихопатией, хотя почему «псевдо»? А как много этих одержимых томится в психушках… Все потому, что психиатрия не поставлена на духовную основу, как и вся медицина. Но это отдельный разговор.

Брать или не брать пациента – так формулируется для меня основной «гамлетовский» вопрос. А кто его возьмет, если не я? – звучит с одной стороны. Отправляй их, лучше спать будешь – звучит с другой. Страшненько, конечно, но не смогла я пройти мимо этой темы.

Это были прекрасные счастливые дни после Пасхи. Время было в нашу пользу. Господь торжествует, чего же бояться? Это и стало решающим «за».

Теперь вопросы. Конечно, нужна работа дома, все родственники должны быть подготовлены. Но как быть с храмом? И где тот самоотверженный батюшка, который бы взял Филиппа на крещение, причастие, отчитки? От домашней молитвы какая реакция, а что будет в храме? А вот батюшке вера ого-го какая нужна, чтобы и щели не было, монолит. Был уникальный монах в Киево-Печерской лавре, но умер. Его ученики якобы отчитывают, но набираются грязи – грубо обходятся с людьми, даже внешне видны их нервные движения, а это всё – признаки недостаточной чистоты. Я в таких случаях боюсь, что под влиянием такой сатанинской агрессии врач, вместо того чтобы спасать больного, может сам заболеть или убить себя. К сожалению, тогда я еще не была знакома со священником, которого можно было бы уверенно привлечь к этому делу

Когда я поговорила на эту тему с некоторыми православными людьми, на меня посыпались советы: вези в Почаев, в Оптину пустынь, на Соловки, пусть с матерью поживут в монастыре и т. д. Куда везти, что делать с ним в поездке? А если кризис? Он может и до ступора дойти. И я расписала план, начав с обстановки. Поговорила отдельно с матерью, отцом и бабушкой, безмерно от этого устав. Я постаралась внушить, вдолбить им мысль, что очень многое зависит от них. Они вроде бы поняли, но как восполнить вакуум в духовной культуре, сформированный тремя-четырьмя последними поколениями? То, что было в крови, что вливалось с молоком матери – вера, надежда, любовь, Бог, – вытравливалось, изгонялось. На что можно опереться в духовной борьбе? На материнскую любовь? Она слепа, она не видит изъянов, ущербности чада. На милосердие? Это превратилось в пустое слово. Откуда милость сердца, если только Бог может ее пробудить, а, не пробужденная, она превращается в унизительную жалость? На науку? Какая наука может строиться на материализме, в который не вписывается сознание с его идеальными формами? Какая наука, если в ней нет Бога?

Поэтому перестроить семью мальчика на православный лад было невозможной задачей. Духовный поиск каждого человека – индивидуальный путь длиною в жизнь. А тут находится совсем молодая докторша и говорит: «С сегодняшнего дня все читаете утром утренние молитвы, вечером – вечерние, в течение дня Псалтирь и Евангелие, ходите на причастие раз в неделю, читаете каноны, поститесь по календарю и перед причастием, соборуетесь в Великий пост и т. д.». Так я, конечно, не сказала, но дала понять, что это единственный шанс.

Отцу мальчика это сразу не понравилось. Раньше-то экстрасенсы закрывались с Филиппом в комнате и творили заклинания, никого при этом не напрягая. А тут весь уклад жизни меняй! Неприятно, что пацан воет, но ведь перебесится же когда-нибудь сам. «Не перебесится, – убеждала я. – Со временем может стать хуже». Какое-то превентивное согласие от них я получила, но чувствовала, что могу остаться один на один с этой проблемой или даже одна против всех.

Следующий этап – уломать какого-нибудь священника на контакт с этой семьей. Отец Константин сначала долго выяснял, что я из себя представляю. А потом поехал посмотреть на мальчика и если получится – окрестить. Оделся он тогда в обычный костюм, бородка аккуратная, очки. На профессора больше был похож, чем на священника. Но Филипп, увидев его, сразу выкатил глаза и грубым голосом сказал:

– Что, уже и попа привели? Ух, сволочи.

Отец Константин в практике своей не встречался с таким случаем, поэтому смотрел и слушал, раскрыв рот. А Филипп издевался:

– Очки нацепил? Книжки читаешь? Сдохнешь скоро! – и завыл.

– Батюшка, батюшка, – торопила я. – Переодевайтесь, давайте попробуем его окрестить.

У отца Константина все было с собой. Он сначала очень волновался, а потом руки его обрели уверенность, голос – твердость, и он начал читать молитвы.

Филипп дергался, подвывая, и норовил выбежать из комнаты. Но в дверях стоял отец. Мать не могла перенести этой сцены и ушла на кухню. Когда подходил самый ответственный момент, я сзади взяла Филиппа за кисти рук. Удержать его было очень тяжело. Он лягал меня ногой, старался вывернуться. Отец Константин спокойно и торжественно читал, но его лицо и шея были малинового цвета.