А следом и Александра расцвела. Так у нее вообще никого всерьез не было. За локоток возьмет, скажет какую-нибудь пошлость – и поминай как звали.

Мать их Алла умерла. И дожили они втроем: Ольга – до сорока трех, Нина – до тридцати восьми, Александра – до тридцати двух лет. Люди вокруг шептались – не иначе как «сделано» – девки видные, а замуж не берут. И еще заметили. В частном доме во дворе всегда цепных псов держат. Так те суки, что были у них, за всю жизнь ни разу не щенились.

Однажды Нина попала в автомобильную катастрофу, и мы познакомились с ней в больнице. Травма у нее была тяжелая, но не опасная. Помогла я ей подняться. Нина рассказала о себе и своих сестрах. И захотелось мне узнать, в чем же дело.

Сделали они дома девичник и пригласили меня. Сидели, разговаривали. Все крутилось вокруг покойной матери, ее слов, привычек, трудов.

Спрашиваю:

– Покажите, пожалуйста, фотографию отца. Что он был за человек?

Сколько ему было лет, когда он встретил вашу маму?

Ответила Оля:

– Отец Павел Трофимович работал на шахте. Он приехал в наш город из другой области. Мама в те годы училась в торговой школе, совсем девчонка была, лет семнадцати. А он уже взрослый был. Войну прошел, служил во флоте.

Его мать умерла очень рано. С отцом он не очень ладил, потому что тот выпивоха был изрядный. Но отец очень большой был, сильный, дед побаивался с ним связываться. Отец не пил. Но под конец жизни, когда чувствовал, что теряет силы и не может работать как лошадь – начал прикладываться. Маму нашу очень любил. Да что говорить, он наш любимый, родной папочка.

Я разглядываю его портрет. Хорошо организованное лицо. Четкая линия губ, подбородка, носа, нет какой-то неопределенности, расплывчатости. Хороший характер, мужской. Но выражение глаз виноватое. Нет полной открытости во взгляде. Конечно, с войны приходили и с потухшим взглядом – солдаты, убитые еще там, но почему-то оставшиеся в живых; и с дерзким – жить вопреки всему, наперекор всем несчастьям; и с радостно-удивленным, что не убили, нет войны и жизнь только начинается. Это был взгляд человека с больной совестью. Не то чтобы он страшные преступления совершил, а скорее обидел кого-то близкого и теперь не спит ночами, кается. Выцветшие чернила на обороте указывают, что фотография сделана в 1950 году.

– А ваш отец в каком году с мамой познакомился?

Оля неуверенно отвечает:

– За год или два до моего рождения. А родилась я в 1951-м.

– А ему в 51 году было тридцать лет?

– Даже больше, почти тридцать два.

– У него не было в молодости другой семьи?

Сестры переглянулись, а Саша открыла бюро и начала перебирать старые бумаги и письма, говоря при этом:

– Об этом речи не было, но я вспоминаю, что папа, когда уже очень болел, мне говорил о каком-то мальчике, что он ему очень близок – то ли сын погибшего фронтового друга, то ли что-то другое. Были какие-то письма еще с тех времен… Он еще папой называл нашего отца…

Это занимает некоторое время. У меня было чувство дежавю, это уже было, была эта старая лампа под абажуром, был полумрак и расписная посуда на столе и три уставшие женщины, в смятении наблюдающие за моими руками, в которых фотография их молодого отца.

Саша вновь отвлеклась на бумаги и наконец сказала:

– Ага, вот и открытка. Обратный адрес: Кировоградская область, его родина, соседнее село. Сунько Женя.

– Гляди, тоже Сунько, как и мы… – вставляет Нина.

– Их там полсела, – Оля скептически кривит губы.

Я читаю открытку: «Дорогой папочка! В этот великий день Победы поздравляю тебя и желаю всего самого хорошего, не болей и чтобы не было войны. Женя». Орфография оставляла желать лучшего. Но было что-то очень милое в этих корявых строчках.

Сестры никак не могли прокомментировать это послание, и я спросила:

– А нет ли какого-нибудь знакомого на его родине?

Они долго перебирали те или иные имена, пока вспомнили деда Игната, которому было уже за девяносто. У него сохранилась изумительная память, отзывчивость и обязательность. Каждый год уже тридцать лет он поздравлял

сестер с Новым годом и с 8 Марта, так что волей-неволей они ему отвечали и поздравляли с Новым годом, 9 Мая и 23 Февраля.

– А какое отношение это имеет к нашей проблеме? – все-таки спросила Оля, самая здравомыслящая и взрослая из всех.

– Не знаю, но мы узнаем, – пообещала я, и мы в тот же вечер написали деду Игнату письмо.

Смысл его был в том, что вспомнил бы дед, не было ли у Павла Трофимовича первой семьи, дело давнее, а родню знать надо. А пишем потому, что открытку нашли с обращением «Дорогой папочка!» и надо бы разобраться.

И через три недели получили письмо, написанное круглым полудетским почерком – правнучка писала, дед видит плохо. В письме после всех обращений, приветствий и сообщений о погоде, урожае, скотине – такие слова (с исправлением): «Конечно, помню первую жену Павла Трофимовича Любу и сынка его Женю всегда привечаю. Он уже сам дед. Женился Павел молодым, а на войну уходил – уже сына имел. Люба ждала его всю войну верно. Никто ничего плохого сказать не мог. Голодно было, но сына выкормила. А пришел Павел – славно жили, пока Павел после голодных лет в Донбасс не подался. Жене сказал: “Устроюсь – вернусь”. Но не вернулся. Его ваша мать окрутила. Знала, что жена есть и сын. Но окрутила, вертихвостка, Царство ей небесное. Павел как чумной был. Не оторвался от нее. Оттого всю жизнь и мучился. Очень мальчика хотел, а тут три девки. Тосковал последние годы сильно. Но поехать не поехал. Только письма писал и деньги слал. Люба как узнала, что он бросил ее, так убивалась – водой отливали. Говорил я Павлу: “Признайся дочкам”. А он: “Когда умру, люди скажут”. Вот и дожил, что сам сказал». И адресок Евгения Павловича в Москве приложил.

Прочитав письмо, решительная Ольга твердо сказала:

– Буду на семинаре в Москве – найду его.

Нина посомневалась, а потом согласилась.

Дальше у нас пошел очень вязкий, ни к чему не идущий разговор. У меня было ощущение, что они, несмотря на ум, красоту, таланты, находятся в одном вязком болоте. Нужно любым способом из него выбираться. «Откуда это болото?» – спросила я себя, и тут же ко мне пришел ответ в виде… стихотворных строк:

Ты, захотев чужого мужа,Должна мне плату принести,И будет демон твой разбужен,И будет бездна на пути.Да, ты умрешь тысячекратно,Но милый будет только твой.А чтобы было неповадно,Заплатишь детскою судьбой.

Какие жестокие слова высоким женским голосом зазвучали в моей голове! Я похолодела. Слуховые галлюцинации – только этого не хватало! Где можно было раньше услышать эти строки? Нигде.

Ничего не сказав сестрам, я ушла думать. Я постилась неделю, затем исповедалась и причастилась. А после причастия успокоилась совершенно. Нечего бояться бесовских атак на психику, если ты с Богом. Ничего не нужно бояться. Господь всегда спасет.

Я позвонила Нине на работу и попросила координаты какой-нибудь старой подруги ее мамы. Мне нашли адрес, и мы пошли туда с Ниной и Сашей.

Чистенькая старушка встретила нас с улыбкой.

– Аллочкины девочки! Заходите.

Слово за слово – о здоровье, погоде, общих знакомых. Подвожу к интересующей теме:

– А вот не знаете ли, какими у Аллы Дмитриевны были отношения с церковью?

Словоохотливая старушка подхватывает:

– Да все мы верили, только Алла в церковь не ходила. Даже на Пасху, вздыхала только, когда спрашивали. При коммунистах-то верующие как воры были – тайком, чтоб никто не видел. Наверно, и Алла так, боялась, что мужа, детей ославят. Дочек-то она в институт устроить хотела, характеристики нужны были.

– Но вы же не боялись?

– Да нет. А потом и вовсе послабление пошло. Мне дипломов не надо. Можно было своей совестью жить.