Та была моложе лет на десять. У нее был сын, живший с семьей на севере и приезжавший только летом. Вдовствовала она уже лет двадцать и была тихой, неприметной. Сложно было представить менее похожих людей – Мария Ивановна и Зинаида Ивановна. Их объединяло одиночество и бессилие перед новым миром, жестоким и беспощадным для старого немощного человека.

Они собирались иногда, пили чай с пряниками и вспоминали молодость. Когда Мария Ивановна начинала буйствовать, осуждая всех и вся, Зинаида Ивановна укоризненно, тихо, качая головой, говорила: «Маша, Маша…», и строптивость усмирялась. В воскресные дни Зинаида Ивановна ходила в церковь. Она пыталась приглашать подругу, но той было очень сложно – атеизм и коммунизм были для нее частью прошлого, и не так-то просто что-либо менять на девятом десятке жизни.

Но всё же как-то на Пасху Мария Ивановна решила сходить в церковь. С утра пораньше подруги понесли яйца, куличи и другую снедь. Выбрав место около храма, Зинаида Ивановна постелила вышитое полотенце, выставила еду, и они стали ждать священника.

Людей вокруг было много. Мария Ивановна вертела головой в разные стороны, пока, наконец, не увидела объект для очередного обличения. Молодой женщине лет тридцати было явно в диковинку стоять в толпе благообразных старушек с плетеной корзинкой. Она была яркой, красивой, одетой в дорогое кожаное пальто. Этого Марии Ивановне показалось достаточным, чтобы ткнуть в нее пальцем со словами: «И эта туда же! Будто медом намазано! Чего тебе еще не хватает? Зажрались, а Бога просят, дай еще». Женщина недоуменно обернулась к Марии Ивановне, а когда осознала смысл сказанных ею слов, то неожиданно расплакалась, громко, по-детски, неловко утирая ладонью щеки. Но это было только начало. В плаче появились надрывные истерические нотки. И через минуту она закричала, срывая шарфик с головы и вцепившись пальцами в волосы. Вся толпа замерла, и только этот истошный крик висел над головами. А, откричавшись, женщина неловко упала на бок и затихла.

Стоящие рядом люди попытались поднять ее, но она лежала, как мертвая. На крик вышел диакон, потормошил женщину, пощупал пульс. Затем спросил у прихожан, нет ли врача среди них. Отозвалась пожилая женщина, подошла к лежащей и попыталась привести ее в чувство. Когда это удалось, и та на дрожащих ногах сумела подняться, присутствующие услышали слабый шепот: «Ничего, ничего, извините, пожалуйста. Просто у меня умирает сын». Это разнеслось по всей толпе, и сострадание засквозило в обращенных на несчастную мать глазах.

Мария Ивановна, насупившись, наблюдала за происходящим, а когда услышала слова об умирающем ребенке, как-то обмякла, расчувствовалась, застыдилась и отошла в сторонку. Зинаида Ивановна, огорченная инцидентом, не удержалась от укоризненных слов: «Маша, Маша… У каждого свое горе. Снаружи кажется цветочком, а внутри боль одна. Не осуждай, Маша. Все перед Богом равны. Каждый сам ответит».

С тех пор Мария Ивановна потеряла значительную часть своего тяжелого нрава. Она больше отмалчивалась и пребывала в печально-спокойном состоянии. Она уже не косилась на людей, а пыталась угадать, что же у них не так: «Вот крутой садится в иномарку, только вид у него совсем не радостный. Вон какие мешки под глазами. Болен, и враги одолевают. Вот девчушка крашеная-перекрашенная. Только нет у нее счастья. Ей бы влюбиться, а ей под чужих мужиков ложиться, чтобы себя и семью прокормить». Так угадывала или придумывала Мария Ивановна целые истории о жизни других.

А потом заболела подруга. Поздно пришла к врачам, и рак оперировать было уже бесполезно.

Стоял холодный февраль. Зинаида Ивановна лежала в больнице. И в одну из ночей Мария Ивановна поняла, что нужна своей подруге, как никто другой. На следующее утро она просто поехала навестить больную, а осталась с ней до последнего дня. Мария Ивановна помогала ухаживать за ней – переворачивать, подавать и убирать утку, мыть, кормить, причесывать, стирать, а самое главное – в минуты наивысшей боли не отворачиваться, не уходить, а сжимала ее ладонь или гладила по голове со словами: «Зина, потерпи. Это пройдет».

Сыну Зинаида Ивановна сообщила о своей болезни только за две недели до конца. Он приехал, перепуганный, бледный, но твердая костистая старуха, хлопотавшая около его матери, сурово сказала: «Не плачь и не канючь. Порадуй мать напоследок». И неизвестно откуда взялось спокойствие, терпение. Сын начал рассказывать матери о своих дочках, о жене, о работе. И больная даже в забытьи, казалось, слушала его. Зинаида Ивановна в последнюю ночь звала то сына, то подругу: «Коля, Маша… Коля, Маша…» Это продолжалось до самого утра, а утром ее не стало.

На похоронах ее сын Николай сказал: «Боже, как я виноват перед матерью. Мне нужно было забрать ее. Я виноват». А Мария Ивановна, думая о подруге, не могла плакать. Ей казалось, что смерть – это глупость, ошибка, не может все просто так кончиться. Ей, Марии Ивановне, похоронившей стольких близких людей, впервые пришла в голову удивительная мысль, что они с подругой обязательно встретятся где-нибудь когда-нибудь.

И еще было не по себе от того, что впервые чужая жизнь показалась Марии Ивановне важнее, несоизмеримо важнее собственной жизни. Даже смерть матери, даже смерть мужа не вызывали у нее подобного чувства. А здесь она перелила Зинаиде Ивановне всю свою нежность, всю сестринскую любовь, всю силу. Они хранились в тайниках ее души, но не могла она раньше излить их без остатка. Держало что-то: то ли эгоизм, то ли гордыня, то ли злость. А тут произошло как будто перерождение.

На поминках Николай подошел к Марии Ивановне, обнял ее и сказал:

– Вы мне как мать. Ее я не уберег. Теперь вас хочу уберечь. Хотите, я заберу вас с собой?

Земля ушла из-под ног, когда Мария Ивановна услышала эти слова. «Да, да!» – кричало все внутри. Но разум успокоил страсти, и она ответила:

– Что вы, Коля! Приезжайте лучше в гости.

Ей подумалось, что не имеет она права на чужую семью, их хлопоты и заботы.

Прошло три года. Коля, его жена, его дочери и внучка звонят бабе Маше раз в неделю. А раз в месяц пишут письма. Каждое лето они живут в квартире Зинаиды Ивановны, но баба Маша чувствует себя с ними одной семьей. Она вяжет для них всякие носочки, свитерки, жилетики и с умилением следит, как они радуются. Они привозят гостинцы, бережно хранимые Марией Ивановной целый год. Так она приобрела семью.

Мария Ивановна молится о них, нескладно, неумело, но надеется, что откуда-то сверху любуется ими Зина и ей становится легче на сердце.

Раздел второй

Легион

В сердце каждого из нас хотя бы раз в жизни происходит Апокалипсис.

Три сестры

Эту историю я начну как сказку. В одном маленьком городке в Центральной России в частном доме с большим садом жила одинокая женщина с тремя дочерьми. Муж ее умер, когда младшей было всего десять лет. Женщина, а звали ее Алла, в молодости очень хороша была, так что, постарев, все равно внимание мужчин на себя обращала. Но повторно замуж так и не вышла. Дочери тоже замечательные у нее были. Ольга – высокая, статная, косы по пояс, глаза зеленые, рукодельница, хозяюшка – стала врачом. Нина – поменьше ростом, очень живая, хохотушка – на учительницу выучилась. Александра – она и в тридцать лет на девчонку пятнадцатилетнюю похожа, голос очень красивый – окончила музыкальную школу и теперь руководит школьным хором.

Как исполнилось Ольге двадцать лет, стала она замечать: как познакомится с парнем, начнет встречаться, вроде бы все по-людски, а недели две проходит – исчезает жених в неизвестном направлении. Один – к самой лучшей подруге, другой – на работу в другой город, третий – без всяких объяснений, не приходит и все.

Стала Нина подрастать. В девятнадцать лет чуть замуж не выскочила, так жених прямо, можно сказать, из ЗАГСа сбежал. В двадцать пять лет была у нее новая попытка. Тогда у жениха за три дня до свадьбы мать умерла, а потом как-то все не заладилось.