Лора выпорхнула из-за стола и направилась на кухню. Тем временем я вышел на террасу подышать утренней атмосферой. Стояла отличная погода. Вдохнув свежую прохладу, наполненную запахами сада и чуть подсоленную морским бризом, я почувствовал себя обновленным, во всяком случае, так сообщили мне собственные органы чувств. Половина пинты апельсинового сока усилили это ощущение.

На террасе стояла плетеная мебель из ротанга. Расположившись в креслах цвета меда и потягивая сок, мы продолжили вчерашнюю беседу.

– Что ты узнала о Мишель? – спросил я у Лоры.

– Очень мало. Не забывай, она родилась в шестидесятых годах прошлого века. Девушка умерла, не сыскав себе славы для того, чтобы оставить свое имя в анналах истории. И даже сведения о месте ее рождения не представляются мне достоверными.

– Лора, вчера я не хотел тебя обижать своими сомнениями… Но ведь тебе было чуть больше десяти лет, когда Мишель стала играть в театре?

– Чуть больше, лет двенадцать-тринадцать. – Она скептически пожала плечами. – Считаешь, что я была очень незрелой для адекватной оценки актерской игры?

– Не знаю, – недоуменно покачал я головой.

– По большому счету, я с тобой согласна. Но ты не знаешь степени моей одержимости театром и кино в тот период моего взросления. Я этим жила. А если принять во внимание мои неплохие способности и память… Так что это не является каким-то феноменом.

– Ну хорошо. Какими сведениями ты располагаешь?

– Мишель родилась в предместье Парижа, в семье врача и домохозяйки. Сестры и братья неизвестны. Достоверно то, что она закончила театральную студию и поначалу играла в любительском театре. Замужем не была, детей не имела. Умерла от анафилактического шока двадцать два года назад.

– Это тоже достоверно?

– Честно говоря, не могу это утверждать.

– И с такими сведениями ты собираешься что-то расследовать?

– Добуду сама. Я никогда не любила легких путей. – Она недовольно нахмурила брови, бросив на меня колючий взгляд. – Кстати, раньше не было Интернета, и полицейские успешно расследовали дела прошедших лет.

– Ну ты же не работаешь в полиции.

– Журналисты тоже раскрывали старые, давно забытые криминальные истории. Разве нет? – Лора иронично усмехнулась: – И потом, ты мне сам когда-то говорил, что Фрэнк может выудить из компьютера любые секреты.

– Почти так, хотя, не исключено, что я несколько преувеличивал, находясь под впечатлением от возможностей Тодескини.

– Попробовать-то можно? – Она эмоционально встряхнула каштановой гривой волос. – Марк, ну не верю я в естественность этой смерти. – Лора все больше входила в раж, пытаясь мне доказать необходимость расследования.

– Расскажи подробно, что тебе еще удалось узнать об обстоятельствах смерти актрисы.

– Поздно вечером, седьмого сентября, она возвратилась домой после спектакля. А на следующий день ее обнаружили мертвой. Умерла от остановки сердца в результате анафилактического шока. В квартире было много живых цветов. Полицейские обнаружили пустой антигистаминный препарат. Никаких следов присутствия посторонних людей обнаружено не было, как и признаков насильственной смерти.

– Немного, – скептически хмыкнул я. – Моя дорогая, расследовать это дело все равно, что искать иглу в стогу сена, в котором ее никогда не было.

– Знаешь, Марк, если бы у меня не было никаких подозрений – я бы даже не задумывалась что-то предпринимать, – сердито парировала женщина.

– Но ведь у тебя нет и конкретных фактов насильственной смерти этой мадемуазель.

– Нет, – резко перебила она. – Но есть чутье.

– Чутье иногда подводит.

– Согласна. Вот поэтому мне и нужна твоя помощь. Если ты ничего подозрительного не обнаружишь в моем окружении – значит, мне нужно будет обратиться в клинику неврозов, что я и сделаю. – Лора кокетливо наклонила голову и вновь тряхнула копной шелковистых волос, глядя на меня своими широко распахнутыми глазами в ожидании моего ответа.

Чуть помолчав, я ответил:

– Конечно, мы все проверим. То, что происходит с тобой в последнее время требует логического объяснения. Ты предположила, что Кристель может быть родственницей Мишель?

– Да. И не только. Возможно, мною, ко всему прочему, движет и обывательское любопытство. Но что в этом плохого? Все мы в той или иной степени любопытны. Ладно, пойду сварю кофе или, может, чай?

– Лучше кофе.

Лора удалилась на кухню, а я раздумывал над ее доводами. Спустя минут семь она возвратилась с красивым, серебряным подносом, на котором стояли чашки, кофейник, сливочник, блюдо с сэндвичами. А затем женщина принесла свежие булочки, тартинки, мармелад, сливочное масло, сахарницу и вазочку с печеньем.

Поставив все на стол, она уселась и, пожелав мне «приятного аппетита», налила в свою чашку с кофе немного сливок и, размешав ложкой, пригубила полученный напиток. Поставив фарфоровую кобальтового оттенка чашку на столешницу, журналистка продолжила: – Детей у мадемуазель Байю не было, но нельзя исключить ее дальнее родство в Кристель, и если я этот факт смогла заметить по внешним деталям… есть шанс потешить свое тщеславие и похвалить себя за проницательность и цепкость. – Лора замолчала и уже с явным удовольствием занялась кофе. – Разве это так невозможно?

– Это, пожалуй, более вероятно. – Я тоже глотнул кофе, без сливок и сахара, но с шоколадным печеньем, особо есть мне пока не хотелось. – Какие ты собираешься предпринять действия в ближайшем будущем? – спросил я, прожевав рассыпчатое «сердечко».

– Кристель возвращается на следующей неделе во Францию. Она мне написала, что высоко ценит мой интерес к ее начинающей карьере и, конечно, понимает значение благожелательного отзыва такого авторитетного критика, как я, в своем будущем.

– Все это интересно, но что в этом криминального или опасного?

– Вот и я так думала, но теперь в этом не уверена. А к какому предварительному выводу пришел ты?

– Определенно я могу сказать только то, что если бы целью было твое, скажем, физическое устранение – все твои земные заботы на данный момент были бы уже решены… Причем окончательно. – Я серьезно посмотрел ей в глаза. – Хотя ты и сама об этом знаешь. Скорее всего, эти, назовем их «странностями», являются психологической атакой. Ты и сама знаешь, что такого рода давление – испытанное и мощное оружие закулисного противоборства в любой сфере деятельности.

– Возможно. Но ты знаешь, что мне кажется самым странным и непонятным в этой истории с Мишель?

– Наверно, факт, на котором ты уже делала акцент, что мадемуазель Байю исчезла из Парижа в тот момент, когда ее наконец заметили.

– Это, во первых, а во-вторых… – Лора замолчала, отдав должное шоколадной «ромашке». Я ждал продолжения, допивая чуть остывший кофе.

– Так вот, – продолжила журналистка, облизав коричневую крошку с верхней губы, – почему она возвратилась через год? Выздоровела после тяжелой болезни?

– Может, ей кто-нибудь угрожал?

– Не исключено. Но полагаю, все было намного проще. Она была на содержании у какого-то богача и уехала с ним отдыхать.

– А возвратилась из-за разрыва отношений?

– Да, хотя ее любовник мог быть женатым мужчиной и не готов был связать свою жизнь с актрисой, – она нахмурилась, – не вижу другого объяснения ее поступку: либо любовь, либо деньги, а еще лучше, когда и то и другое.

– Звучит логично. Но можно выстроить немало версий, но как найти подтверждение хотя бы одной из них?

– Вот поэтому мне и нужна помощь твоего коллектива, – эмоционально воскликнула женщина.

Я с ухмылкой посмотрел на нее:

– Ну тогда тебе сейчас придется потрудиться.

Лора вновь чуть наклонила голову и хитро прищурилась:

– Написать свое расписание на ближайшее время?

– Почти. И я бы выпил еще чашечку кофе.

Женщина пошла на кухню, а я направился в туалет, захватив на обратном пути свой блокнот и ручку. В ожидании Лоры мои размышления вновь, приняв независимое от моего желания решение, принялись обкатывать ту же колею, уже и так зеркальную. Что они хотели там найти, кроме тех версий, которые были проанализированы мною тысячу раз? Вряд ли даже миллионный повтор этого пути внесет в мои рассуждения что-то новое. Устав бороться с этим обстоятельством, я остался безвольным наблюдателем. Такая пассивность длилась минут десять. Приход Лоры совершил то, что не удалось мне: на фоне солнечных лучей фигура женщины приобрела золотистый ореол, подчеркнув ее женственность и сексуальность. Мои мысли вдруг опомнились, но мой рассудок проявил редкое и потому особо ценное целомудрие.