Но как же естественно это звучало! Сценическая наигранность и фальшь художественных постановок таяли под рвущейся на волю, наполняющей каждый звук, каждую фразу и полутон Всемогущей Любовью.

ОНИ не произносили Три Заветные С лова, но ИХ эфирные существа, обнаженные души, пульсирующие сердца, само дыхание легких и ток мельчайших кровеносных сосудиков пронизывали филигранные, но невероятно прочные нити Святого Чувства.

Бывало, ОНИ вместе встречали рассвет. Сонные, но несказанно довольные потраченными часами, ОНИ неохотно вваливались в реальный мир. Долго и витиевато прощались, но наконец ОН слышал ЕЕ исконное «Услышимся…». Следовали короткие гудки отбоя, а юноша все не клал и не клал трубку…

***

Но любовь не терпит недосказанности. Жить в молчании, с зашитым ртом она не умеет…

Одним из вечеров, разворачивая перед прекрасной собеседницей панорамное полотнище эмоций, ОН принялся описывать свою подругу, характеризуя нынешнюю пассию как доброго и хорошего человека. ОНА же вдруг резко замолчала, а секундой позже выпалила, словно из пушки крупнейшего калибра:

– Не надо, прошу! Я же люблю тебя, дурак!

В трубке запиликали короткие гудки, а ОН стоял напрочь оглушенный неожиданным признанием. Юноша попробовал дозвониться, но трубка отвечала пикающим недоумением, а потом и вовсе замолкла.

Позже, стоя на кухне в окружении мебели, тишины и темноты, ОН курил в провал форточки, вспоминал и улыбался. Невидимый художник разбрасывал по небосводу розовую воду, кровь ангелов и нежнейший ультрамарин. Непроснувшийся город был умиротворен, безмятежен и невинно чист. Черноволосый предчувствовал развитие событий, кайфовал от ощущения наполненности самого себя и избыточности окружающего материального мира. Ждал продолжения. Был счастлив предвкушением большего.

ОН любил и был любимым…

На следующий день мир рухнул. ОН позвонил на привычный номер, ставший кодом на двери в чертоги богов, но услышал в ответ прокуренный голос чужой женщины. Голос раздраженно заявил о том, что ОНА уехала отдыхать на море. Гудки отбоя прозвучали аккомпанементом открытому рту и обледеневшему сердцу, гулко ухнувшему в бездонную пропасть отчаяния.

«Уехала и не предупредила!»

В тот миг оскорбленные чувства новоявленного собственника вызвали в душе бурю негодования. ОН срочно позвонил Ленке, и та, словно успокаивая капризного мальчугана, объяснила, что Маман, в награду за безупречно оконченный первый курс, отправила ЕЕ на месяц отдыхать в Абхазию. К дальним родственникам, в Гагру, на берег Черного моря, где вино, солнце и сосны. Позвонить же ОНА не могла, поскольку не знала о предстоящем вояже.

Юноша больше не слушал. Скомкано поблагодарил сокурсницу и остервенело бросил трубку на рычаг. Хотелось смеяться и плакать. Сосны?! Берег моря и сосны! Сосны на морском берегу!!! ОН не понимал почему, но данная аллегория значила для НЕГО очень и очень много. Неизвестно, что именно – хорошее или плохое, но немыслимо много…

Настали дни скорби. Черепашьи понеслись недели страдания. ОН жил лишь памятью. Воскрешал ЕЕ лицо, улыбку, голос… Считал часы и минуты до приезда девушки. Юноша похудел, под глазами отпечатались фиолетово-черные тени. ОН начал пить и каждый раз, в изрядном подпитии, ругался со своей подружкой. Однажды даже ударил, а после – извинялся за пурпурный синяк под глазом и крупные градины слез… Все было пустым, все было неважным. Черноволосый не находил себе места. Желал умереть и думал, что умирает. Лишь одно задуманное дело ОН благополучно подготовил. На остальное просто не осталось сил!

***

«Все проходит — изрек один древний и мудрый царь. Прошел месяц, ставший для юноши длиннейшим месяцем ЕГО короткой жизни.

В день долгожданного приезда ОН проснулся рано. Точнее сказать: той ночью ОН вообще не ложился спать!

Все было готово. Найденная по газетному объявлению компания, откликающаяся на примитивное прозвище «Сюрприз», приручена и привлечена. Договор составлен, услуги оплачены. Все сбережения и капиталы от случайных приработков запущены на реализацию мероприятия. ОН надеялся, что не напрасно.

Воскресный день конца лета. Румянец раннего утра. Смущенные занавески на стыдливо приоткрытых окнах. Спящие граждане, наслаждающиеся заслуженным выходным сном. Под грибками и лесенками детской площадки ненакрашенная собачница выгуливала придурковатого белого пуделя. Мальчишка рассовывал по почтовым ящикам свежие газеты, толстые журналы и пестрые объявления. Заросший рыжей бородой дворник энергично упражнялся с лохматой метлой. Скучные декорации скучного времени…

И тут во двор серой девятиэтажки, довольно урча и норовисто фыркая, въехал «ГАЗ-3307». Привычное место кузова занимала деревянная платформа, аккуратно сколоченная и обтянутая искусственным шелком лилового цвета. Осанистые музыканты в черных смокингах, красных сорочках и кустистых бакенбардах, вооруженные орудиями своего благородного ремесла, раскраивали тишину утра классическими нотами прошлых веков. Звучала «Ария из сюиты №3, ре мажор» Иоганна Себастьяна Баха.

Черноволосый стоял на полированной макушке кабины. Одетый во взятый напрокат белоснежный фрак, с дирижерской палочкой в одной руке и мобильным телефоном в другой, ОН в равных пропорциях походил на клоуна и героя. Бьющееся в истерическом предвкушении сердце. Огромная корзина белых роз. Горящие, покрытые капельками липкого пота ладони. Неровно порхающая палочка. Надежда. Вера в Любовь.

С трудом попадая по клавишам, что стали предательски маленькими, ОН набрал ЕЕ номер. Гудок. Гудок. Гудок… и простое слово «Привет…», что рвануло и обожгло внутренности жидким металлом блаженства. В горле комок. В районе солнечного сплетения – вибрирующие волны приятия. Бесконтрольная дрожь в руках.

ОН смотрел наверх и видел, как ОНА, в коротеньком черно-белом халатике, выбежала на балкон. Музыканты заиграли адажио из балета «Щелкунчик» Петра Ильича Чайковского. Живые звуки нежной торжественности наполняли захламленное пространство двора.

ОН набрал в грудь воздух, так, что запершило в легких, и предельно громко, до хриплого, шершавого кашля прокричал:

– Я люблю тебя! Люблю!! Л-ю-б-л-ю!!!

В окнах и на балконах появлялись люди. Помятые, заспанные и недовольные лица. Толстая матрона в бигудях и складках причитала и ругалась. Ей вторил кучерявый пенсионер со второго и поддакивал тощий субъект с третьего. Но они в меньшинстве! Прочие лица расцветали улыбками. Слышался смех, приветственные крики и мажорные звуки одобрения. Представление определенно нравилось. На какое-то мгновение эти люди, взрослые пленники разных эпох, вспомнили собственную молодость, безвозвратно ушедшую юность и невесомое чувство первой любви. Вспомнили безбашенные выходки и взгрустнули о несделанных безрассудствах. Вспомнили о любимых и недолюбленных. На какой-то миг исчезли заботы, забылись проблемы и бытовые неурядицы. Рухнули карьерные лестницы, рассыпались в прах финансовые пирамиды, обесценились акции и облигации государственного займа. Люди смеялись и от души радовались за совершенно незнакомых, но ставших (пусть на мгновение! ) близкими, молодых, влюбленных и счастливых выросших детей.

ОНА вбежала в квартиру, но уже через пару минут показалась в дверях парадной. Черная от южного загара, улыбающаяся, сребровласая, зеленоглазая и сказочно прекрасная. Легко, едва касаясь ступнями земли, с грациозностью лани побежала к нему. Юноша спрыгнул с крыши и устремился навстречу. ОНИ сошлись. Соприкоснулись. ОН подхватил ЕЕ на руки и закружил в пьянящем урагане безудержного волнения. Затем бережно, как бесценный и хрупкий шедевр, опустил на землю и впервые поцеловал. Один из работников «Сюрприза» принес розы, другой – оглушительно выстрелил пробку из пятилитровой бутыли шампанского «Клико». Третий подставил под пенные струи тонконогие бокалы из горного хрусталя. Капли шампанского попали на розы и бриллиантовою россыпью засверкали на алебастровых лепестках. Зрители аплодировали и кричали «Браво!». Музыканты играли попурри из произведений Эннио Морриконе, Фридерика Шопена и Антонио Вивальди…