мраке и ты совершал тяжкие преступления против своей' воли. Боюсь, что это так, почтенный монах.., — И в мучительном горе твоем ты должен чувство¬ вать теперь, сколь они тяжки... — Отец Ансельмо замолк, внезапно услыхав приглушенные рыдания, и тогда только обнаружил, что они здесь не одни. Оглядевшись в тре¬ воге, он заметил забившуюся в угол Джельсомину; тю¬ ремщики, сжалившись, пропустили ее, и она вошла в камеру следом за кармелитом, скрывшись за его широким платьем. Увидав девушку, Якопо застонал и, отвернув¬ шись, прислонился к стене. — Дочь моя, как ты сюда попала? — спросил священ¬ ник. — И кто ты? — Это дочь главного смотрителя, — отозвался Якопо, видя, что Джельсомина не в силах отвечать. — Я позна¬ комился с ней во время моих частых посещений тюрьмы. Отец Ансельмо переводил взгляд с одного на другого. Поначалу взор его был суров, но, всмотревшись в их лица, кармелит мало-помалу смягчился, видя, как они страдают. — Вот плоды людских страстей! — сказал он, и в токе его слышались упрек и сострадание. — Это извеч¬ ные плоды преступления. — Падре, — горячо воскликнул Якопо, — я заслужил упрек, но ангелы в небесах едва ли. чище этой плачущей девушки! — Рад слышать это. Я верю тебе, несчастный, и сча¬ стлив, что ты не принял на свою душу греха и не погу¬ бил это невинное создание. Якопо тяжело дышал, а Джельсомина содрогалась от рыданий. — Зачем же, поддавшись своей слабости, ты вошла сюда? — спросил кармелит, стараясь смотреть на девушку с упреком, чему никак не соответствовал его ласковый и мягкий голос. — Знала ли ты, что за человек тот, кого ты полюбила? — Святая мадонна! — воскликнула девушка. — Нет! Нет! Нет! — Но теперь, когда истина тебе открыта, ты пере¬ стала быть жертвой своей неразумной прихоти? Джельсомина растерянно посмотрела на монаха, и вновь страдание отразилось на ее лице. Она опустила 363

голову скорее от боли, чем от стыда, и ничего не отЕе-» тила. — Я не вижу смысла в этом свидании, дети мои, — продолжал священник. — Меня послали сюда выслушать исповедь браво, и, разумеется, девушка, у которой есть так много причин осуждать человека, столь долго ее об¬ манывавшего, не захочет слышать подробности о его жизни. — Нет, нет, — снова прошептала Джельсомина, ис¬ ступленно замахав руками. — Будет лучше, падре, если она поверит самым ужасным слухам обо мне, — с горечью сказал Якопо, -г» тогда она научится ненавидеть даже память обо мне. Джельсомина не ответила, лишь снова повторив свой неистовый жест. — Сердце бедной девушки тяжко ранено, — сочув^ ственно произнес монах. — С таким нежным цветком нельзя обращаться грубо. Прислушайся к голосу рас^ судка, дочь моя, и не поддавайся слабости. — Не спрашивайте ее ни о чем, падре, пусть она про-^ клянет меня и уйдет отсюда! — Карло! — воскликнула Джельсомина. Воцарилось долгое молчание. Монах размышлял о том, что человеческое чувство сильнее его доводов и что сердце Джельсомины исцелит только время. В душе за¬ ключенного шла такая жестокая борьба, какой ему, ве¬ роятно, еще ии разу не доводилось испытать, но земные желания, все еще владевшие им, наконец победили. — Падре,— спокойно и с достоинством сказал он, шагнув вперед, насколько позволяла цепь, — я надеялся...: что это несчастное, но невинное существо с проклятием отвернется от своей любви, когда узнает, что человек, которого она любит, —- наемный убийца... Но я ошибся, я плохо знал женское сердце! Скажи мне, Джельсомина, и, ради всего святого, скажи чистую правду: можешь ли ты смотреть на меня без ужаса?* Джельсомина затрепетала, но подняла на него глаза и улыбнулась, как ребенок, улыбающийся сквозь слезы в ответ на ласковый взгляд матери. Якопо, потрясенный, вздрогнул так, что удивленный монах услыхал, как звяк¬ нули его цепи. — Довольно, — сказал браво, делая страшное усилие, чтобы овладеть собой. — Джельсомина, ты услышишь мою 364

— Падре, пусть она поверит самым ужасным слухам обо мне, — с горечью сказал Якопо, — тогда она научится ненавидеть даже память обо мне.

исповедь. Ты долго владела одной моей тайной, теперь , я открою тебе и все остальные. — И про Антонио? — в ужасе воскликнула Джельсо- мина. — Карло, Карло! Что сделал тебе этот старый ры¬ бак и как ты мог убить его? — Антонио? — отозвался монах. Разве тебя обви¬ няют в его убийстве, сын мой? — Именно за это преступление я и приговорен к смерти. Кармелит упал на табурет и замер; только взгляд его, полный. ужаса, переходил с невозмутимого лица Якопо на его дрожащую подругу. Мало-помалу истинное поло¬ жение вещей стало для него проясняться. — Это какая-то страшная ошибка! — прошептал мо- пах. — Я поспешу к судьям и раскрою им глаза. Узник спокойно улыбнулся и жестом остановил пыл¬ кого и наивного кармелита. — Это бесполезно, — сказал он. — Совету Трех угодно судить меня за эту смерть. — Тогда ты умрешь безвинно! Я свидетель, что его убил не ты. — Падре! — воскликнула Джельсомина. — О падре! Повторите ваши слова... скажите, что Карло не мог по¬ ступить так жестоко! — В этом преступлении он, во всяком случае, неви¬ новен. — Джельсомина! сказал Якопо, не в силах более терпеть и стараясь протянуть к ней руки. — Во всех остальных я тоже неповинен! Крик безумной радости вырвался из груди девушки, и в следующее мгновение она без чувств упала на грудь своего возлюбленного. Теперь мы опустим занавес над этой сценой и под¬ нимем его лишь час спустя. В ту минуту все, кто нахо¬ дился в камере, собрались на ее середине, и лампа тускло освещала их лица, наложив на них глубокие тени и резко подчеркивая их выразительность. Кармелит сидел на та¬ бурете, а Якопо и Джельсомина стояли возле него на коленях. Якопо говорил с жаром, а остальные ловили каждое его слово не из любопытства, а от всей души желая убедиться в его невиновности. — Я вам уже говорил, падре, — продолжал Якопо, — что ложное обвинение в контрабанде навлекло на моего 366

несчастного отца гнев сената, и старик долгое время то-* милея в одной из этих проклятых камер, а мы все ду¬ мали, что он находится в ссылке на далеком острове. Наконец нам удалось привести убедительные доказатель¬ ства несправедливости приговора сената. Но боюсь, люди, считающие, что призваны править на земле, не любят сознаваться в своих промахах, потому что это могло бы опорочить всю систему их правления. Сенат так долго медлил с признанием своей ошибки... так долго, что моя бедная мать не выдержала и умерла от горя! Моя сестра, ровесница Джельсомины, скоро последовала за матерью, потому что единственное доказательство, представленное сенатом, когда от него потребовали таковых, было лишь подозрение, что в преступлении, за которое пострадал мой несчастный отец, был виновей один рыбак, искавший ее любви. — И они отказались восстановить справедливость? — воскликнул кармелит. — Для этого следовало признать, что им свойственно ошибаться, падре. Но тогда была бы задета репутация многих знатных патрициев, а мне кажется, мораль сена¬ торов отличается от общечеловеческой тем, что эти люди ставят политику выше справедливости. — Возможно, ты и прав, сын мой, ибо, если государ¬ ство построено на ложных принципах, его интересы мо¬ гут поддерживаться лишь порочными методами. — После долгих лет просьб и обещаний с меня нако¬ нец взяли торжественную клятву сохранять тайну, и я был допущен в камеру отца. Какое это было счастье по¬ могать ему, слышать его голос, получать его благосло¬ вение! Джельсомина была тогда еще совсем юной девуш¬ кой. Я не догадывался о причине, по которой сена¬ торы позволили мне навещать отца при ее помощи, и лишь позднее стал кое-что понимать. Убедившись, что я полностью в их власти, они вынудили меня сделать ту роковую ошибку, которая разрушила все мои надежды и довела меня теперь до этого ужасного положения. г— Ты доказал свою невиновности, сын мой! ^ Да, я не проливал крови, падре, но я виноват в том, что потворствовал их низким делам. Не стану утом¬ лять вас рассказами о том, каким образом действовали они, чтобы поработить мою душу. Я поклялся некоторое время служить сенату в качестве тайного агента. За это 367

мяо обещали выпустить отца па свободу! Им не удалось бы восторжествовать надо мной, не будь я свидетелем бесконечных страданий того, кто. дал мне жизнь и един¬ ственного, кто ещё оставался у меня на всем свете. Ви¬ деть его муки было выше моих сил... Мне нашептывали о всевозможных пытках, мне показывали картины, где изображались умирающие мученики, чтобы я имел пред¬ ставление о том, какие страдания ждут осужденных! В ту пору в городе часто происходили убийства, требо¬ валось вмешательство полиции... словом, падре, я позво¬ лил им распускать обо мне всякие слухи, чтобы отвлечь внимание горожан от действии сената. Что и говорить; человек, согласившийся отдать свое имя на позор, скоро действительно заслужит его! — Для чего же понадобилась такая презренная клевета? — Ко мне, падре, обращались как к наемному убийце; а мои сообщения об этом были полезны сенату. Но я спас жизнь нескольким людям, и это хоть немного уте-- шает меня в моей ошибке или преступлении. — Я понял тебя, Якопо; мне говорили, что в Венеции не стеснялись, пользоваться таким образом услугами лю¬ дей смелого и. пылкого нрава. Но неужели такие злодеяг ния могут прикрываться именем Святого Марка? — Да, падре, и еще многое! У меня были и другие обязанности, связанные с сенатом. Горожане удивлялись, что я разгуливаю на свободе, а наиболее злобные и мсти¬ тельные пытались воспользоваться моими услугами. Ко¬ гда слухи эти слишком возмущали народ, Совет Трех всегда умел отвлечь его гнев на другое; когда же народ успокаивался более, чем это было нужно сенату, он снова раздувал недовольство. Короче говоря, три долгих года я вел жизнь отверженного, и силы мне давала надежда освободить отца и любовь этой наивной девушки. ■г- Бедный Якопо! Твоя участь ужасна! Я всегда буду молиться за тебя. — А ты, Джельсомина? Дочь смотрителя молчала. Она ловила каждое слово,, оброненное Якопо, и теперь, когда она поняла всю правду, счастливые глаза ее сверкали почти неестествен¬ ным блеском. — Если ты еще не убедилась, Джельсомина, — ска¬ зал Якопо, — что я не тот негодяй, за которого меня принимали, тогда лучше мне было онеметь! 368