(1966)

ПСАЛОМ

Б. Чичибабину

Я вышел на поиски Бога. В предгорье уже рассвело. А нужно мне было немного — Две пригоршни глины всего. И с гор я спустился в долину, Развел над рекою костер, И вязкую красную глину В ладонях размял и растер. Что знал я в ту пору о Боге, На тихой заре бытия? Я вылепил руки и ноги, И голову вылепил я. И, полон предчувствием смутным, Мечтал я при свете огня, Что будет Он добрым и мудрым, Что Он пожалеет меня! Когда ж он померк, этот длинный День страхов, надежд и скорбей, — Мой бог, сотворенный из глины, Сказал мне: — Иди и убей!.. И канули годы. И снова — Все так же, но только грубей, Мой бог, сотворенный из слова, Твердил мне: — Иди и убей! И шел я дорогою праха, Мне в платье впивался репей, И бог, сотворенный из страха, Шептал мне: — Иди и убей! Но вновь я печально и строго С утра выхожу за порог — На поиски доброго Бога, И — ах, да поможет мне Бог!

(1971)

ОПЫТ НОСТАЛЬГИИ

…Когда переезжали через Неву, Пушкин шутливо спросил:

— Уж не в крепость ли ты меня везешь?

— Нет, — ответил Данзас, — просто через крепость на Черную речку самая близкая дорога!

Записано В. А. Жуковским со слов секунданта Пушкина — Данзаса.

Мело весь месяц в феврале,

И то и дело

Свеча горела на столе…

В. Пастернак

…Мурка, не ходи, там сыч

На подушке вышит!

А. Ахматова Не жалею ничуть, ни о чем, ни о чем не жалею, Ни границы над сердцем моим не вольны, Ни года! Так зачем же я вдруг при одной только мысли шалею, Что уже никогда, никогда… Боже мой, никогда!.. Погоди, успокойся, подумай — А что — никогда?! Широт заполярных метели, Тарханы, Владимир, Ирпень — Как много мы не доглядели, Не поздно ль казниться теперь?! Мы с каждым мгновеньем бессильней, Хоть наша вина — не вина. Над блочно-панельной Россией, Как лагерный номер, — луна. Обкомы, горкомы, райкомы В потеках снегов и дождей. В их окнах, как бельма трахомы (Давно никому не знакомы), Безликие лики вождей. В их залах прокуренных — волки Пинают людей, как собак. А после те самые волки Усядутся в черные «Волги», Закурят вирджинский табак. И дач государственных охра Укроет посадских светил, И будет мордастая ВОХРа Следить, чтоб никто не следил. И в баньке, протопленной жарко, Запляшет косматая чудь… Ужель тебе этого жалко? Ни капли не жалко, ничуть! Я не вспомню, клянусь, Я и в первые годы не вспомню Севастопольский берег, Почти небывалая быль. И таинственный спуск В Херсонесскую каменоломню. И на детской матроске — Эллады певучая пыль. Я не вспомню, клянусь! Ну, а что же я вспомню? А что же я вспомню? Усмешку На гадком чиновном лице, Мою неуклюжую спешку И жалкую ярость в конце. Я в грусть по березкам не верю, Разлуку слезами не мерь. И надо ли эту потерю Приписывать к счету потерь? Как каменный лес, онемело Стоим мы на том рубеже, Где тело — как будто не тело, Где слово — не только не дело, Но даже не слово уже. Идут мимо нас поколенья, Проходят и машут рукой. Презренье, презренье, презренье Дано нам, как новое зренье И пропуск в грядущий покой! А кони? Крылатые кони, Что рвутся с гранитных торцов, Разбойничий посвист погони, Игрушечный звон бубенцов?! А святки? А прядь полушалка, Что жарко спадает на грудь? Ужель тебе этого жалко? Не очень… А впрочем — чуть-чуть! Но тает февральская свечка, Но спят на подушке сычи, Но есть еще Черная речка, Но есть еще Черная речка, Но — есть — еще — Черная речка… Об этом не надо! Молчи!

(1973)

ПЕРЕСЕЛЕНИЕ ДУШ

Не хочу посмертных антраша, Никаких красивостей не выберу. Пусть моя нетленная душа Подлецу достанется и шиберу! Пусть он, сволочь, врет и предает, Пусть он ходит, ворон, в перьях сокола. Все на свете пули — в недолет, Все невзгоды — не к нему, а около! Хорошо ему у пирога, Все полно приязни и приятельства — И номенклатурные блага, И номенклатурные предательства! С каждым днем любезнее житье, Но в минуту самую внезапную Пусть ему — отчаянье мое Сдавит сучье горло черной лапою!