(1969)

ПОЕЗД

Памяти, С. М. Михоэлса

Ни гневом, ни порицаньем Давно уж мы не бряцаем: Здороваемся с подлецами, Раскланиваемся с полицаем. Не рвемся ни в бой, ни в поиск — Все праведно, все душевно. Но помни — отходит поезд! Ты слышишь? Уходит поезд Сегодня и ежедневно. А мы балагурим, а мы куролесим, Нам недругов лесть — как вода из колодца! А где-то по рельсам, по рельсам, по рельсам — Колеса, колеса, колеса, колеса… Такой у нас нрав спокойный, Что без никаких стараний Нам кажется путь окольный Кратчайшим из расстояний. Оплачен страховки полис, Готовит обед царевна… Но помни — отходит поезд, Ты слышишь?! Уходит поезд Сегодня и ежедневно. Мы пол отциклюем, мы шторки повесим, Чтоб нашему раю — ни краю, ни сноса. А где-то по рельсам, по рельсам, по рельсам Колеса, колеса, колеса, колеса… От скорости века в сонности Живем мы, в живых не значась… Непротивление совести — Удобнейшее из чудачеств! И только порой под сердцем Кольнет тоскливо и гневно — Уходит наш поезд в Освенцим, Наш поезд уходит в Освенцим Сегодня и ежедневно! А как наши судьбы — как будто похожи — И на гору вместе, и вместе с откоса! Но вечно — по рельсам, по сердцу, по коже — Колеса, колеса, колеса, колеса!

(1964–1966)

СНОВА АВГУСТ

Памяти А. А. Ахматовой

Анна Андреевна очень боялась и не любила месяц август, и считала этот месяц для себя несчастливым, и имела к этому все основания, поскольку в августе был расстрелян Гумилев на станции Бернгардовка, в августе был арестован ее сын Лев, в августе вышло известное постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград» и т. д.

«Кресты» — ленинградская тюрьма;

Пряжка — река в Ленинграде.

…а так как мне бумаги не хватило,

Я на твоем пишу черновике.

Анна Ахматова В той злой тишине, в той неверной, В тени разведенных мостов Ходила она по Шпалерной, Моталась она у «Крестов». Ей в тягость? Да нет, ей не в тягость Привычно, как росчерк пера, Вот если бы только не август. Не чертова эта пора! Таким же неверно-нелепым Был давний тот август, когда Над черным бернгардовским небом Стрельнула, как птица, беда. И разве не в августе снова, В еще не отмеренный год, Осудят мычанием слово И совесть отправят в расход?! Но это потом, а покуда Которую ночь — над Невой, Уже не надеясь на чудо, А только бы знать, что живой! И в сумерки вписана четко, Как вписана в нашу судьбу, По-царски небрежная челка, Прилипшая к мокрому лбу. О шелест финских сосен, Награда за труды! Но вновь приходит осень — Пора твоей беды! И август, и как будто Все то же, как тогда, И врет мордастый Будда, Что горе — не беда! Но вьется, вьется челка Колечками на лбу. Уходит в ночь девчонка Пытать твою судьбу. По улице бессветной, Под окрик патрулей Идет она бессмертной Походкою твоей. На праздник и на плаху Идет она, как ты! По Пряжке, через Прагу — Искать свои «Кресты»! И пусть судачат глупые соседи. Пусть кто-то обругает не со зла, Она домой вернется на рассвете И никому ни слова — где была… Но с мокрых пальцев облизнет чернила И скажет, примостившись в уголке: «Прости, но мне бумаги не хватило, Я на твоем пишу черновике…»

(1968–1969)

СЛУШАЯ БАХА

М. Ростроповичу

На стене прозвенела гитара, Зацвели на обоях цветы. Одиночество Божьего дара — Как прекрасно И горестно ты! Есть ли в мире волшебней, Чем это (Всей докуке земной вопреки) Одиночество звука и цвета, И паденья последней строки? Отправляется небыль в дорогу И становится былью потом. Кто же смеет указывать Богу И заведовать Божьим путем?! Но к словам, ограненным строкою, Но к холсту, превращенному в дым,  Так легко прикоснуться рукою, И соблазн этот так нестерпим! И не знают вельможные каты, Что не всякая близость близка И что в храм ре-минорной токкаты Недействительны их пропуска!