(1968–1969)

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ИТАКУ

Памяти О. Э. Мандельштама

…В квартире, где он жил, находились он, Надежда Яковлевна и Анна Андреевна Ахматова, которая приехала его навестить из Ленинграда. И вот они сидели все вместе, пока длился обыск до утра, и, пока шел этот обыск, за стеною, тоже до утра, у соседа их, Кирсанова, ничего не знавшего об обыске, запускали пластинки с модной в ту пору гавайской гитарой…

И только и света,

Что в звездной колючей неправде.

А жизнь промелькнет

Театрального капора пеной.

И некому молвить

Из табора улицы темной…

О. Мандельштам Всю ночь за стеной ворковала гитара, Сосед-прощелыга крутил юбилей, А два понятых, словно два санитара, А два понятых, словно два санитара, Зевая, томились у черных дверей. И жирные пальцы с неспешной заботой Кромешной своей занимались работой. И две королевы глядели в молчанье, Как пальцы копались в бумажном мочале, Как жирно листали за книжкою книжку, А сам-то король — все бочком да вприпрыжку Чтоб взглядом не выдать — не та ли страница Чтоб рядом не видеть безглазые лица! А пальцы искали крамолу, крамолу… А там, за стеной, все гоняли «Рамону»; «Рамона, какой простор вокруг, взгляни, Рамона, в целом мире мы одни». «…А жизнь промелькнет Театрального капора пеной…» И, глядя, как пальцы шуруют в обивке, «Вольно ж тебе было, — он думал, — вольно! Глотай своего якобинства опивки! Глотай своего якобинства опивки! Не уксус еще, нс- уже не вино». Щелкунчик-скворец, простофиля Емеля, Зачем ты ввязался в чужое похмелье?! На что ты истратил свои золотые?! И скушно следили за ним понятые… А две королевы бездарно курили И тоже казнили себя и корили — За лень, за небрежный кивок на вокзале, За все, что ему второпях не сказали… А пальцы копались, и рвалась бумага… И пел за стеной тенорок-бедолага: «Рамона, моя любовь, мои мечты, Рамона, везде и всюду только ты…» «…И только и света, Что в звездной колючей неправде…» По улице черной, за «вороном» черным, За этой каретой, где окна крестом, Я буду метаться в дозоре почетном, Я буду метаться в дозоре почетном, Пока, обессилев, не рухну пластом! Но слово останется, слово осталось! Не к слову, а к сердцу приходит усталость. И хочешь не хочешь — слезай с карусели. И хочешь не хочешь — конец одиссеи! Но нас не помчат паруса на Итаку: В наш век на Итаку везут по этапу. Везут Одиссея в телячьем вагоне, Где только и счастья, что нету погони! Где, выпив «ханжи», на потеху вагону Блатарь-одессит распевает «Рамону»: «Рамона, ты слышишь ветра нежный зов, Рамона, ведь это песнь любви без слов…» «…И некому, некому, Некому молвить Из табора улицы темной…»

(1969)

НА СОПКАХ МАНЬЧЖУРИИ

Памяти М. М. Зощенко

В матершинном субботнем загуле шалманчика Обезьянка спала на плече у шарманщика. А когда просыпалась, глаза ее жуткие Выражали почти человечью отчаянность, А шарманка дудела про сопки маньчжурские, И Тамарка-буфетчица очень печалилась… «Спит гаолян, Сопки покрыты мглой…» Были и у Томки трали-вали. И не Томкой — Томочкою звали. Целовалась с миленьким в осоке. И не пивом пахло, а апрелем, Может быть, и впрямь на той высотке Сгинул он, порубан и пострелян… «Вот из-за туч блеснула луна. Могилы хранят покой…» А последний шарманщик — обломок империи Все пылил перед Томкой павлиньими перьями. Он выламывал, шкура, замашки буржуйские. То, мол, теплое пиво, то мясо прохладное. А шарманка дудела про сопки маньчжурские. И спала на плече обезьянка прокатная… «Тихо вокруг. Ветер туман унес…» И, делясь тоской, как барышами, Подпевали шлюхи с алкашами. А шарманщик ел, зараза, хаши, Алкашам подмигивал прелестно — Дескать, деньги ваши — будут наши, Дескать, вам приятно — мне полезно! «На сопках Маньчжурии воины спят. И русских не слышно слез…» А часов этак в десять, а может, и ранее Непонятный чудак появился в шал мании. Был похож он на вдруг постаревшего мальчика За рассказ, напечатанный неким журнальчиком Толстомордый подонок с глазами обманщика Объявил чудака всенародно обманщиком… «Пусть гаолян Нам навевает сны…» Сел чудак за стол и вжался в угол, И легонько пальцами постукал, И сказал, что отдохнет немного, Помолчав, добавил напряженно: «Если есть боржом, то, ради Бога, Дайте мне бутылочку боржома…» «Спите, герои русской земли, Отчизны родной сыны…» Обезьянка проснулась, тихонько зацокала, Загляделась на гостя, присевшего около, А Тамарка-буфетчица — сука рублевая — Покачала смущенно прическою пегою И сказала: «Пардон, но у нас не столовая, Только вы обождите, я за угол сбегаю…» «Спит гаолян, Сопки покрыты мглой…» А чудак глядел на обезьянку, Пальцами выстукивал морзянку, Словно бы он звал ее на помощь, Удивляясь своему бездомью. Словно бы он спрашивал: «Запомнишь?» И она кивала: «Да, запомню». «Вот из-за туч блеснула луна, Могилы хранят покой…» Отодвинул шарманщик шарманку ботинкою, Прибежала Тамарка с боржомной бутылкою И сама налила чудаку полстаканчика (Не знавали в шалмане подобные почести). А Тамарка, в упор поглядев на шарманщика, Приказала: «Играй, человек в одиночестве». «Тихо вокруг, Ветер туман унес…» Замолчали шлюхи с алкашами, Только мухи крыльями шуршали… Стало почему-то очень тихо. Наступила странная минута — Непонятное, чужое лихо Стало общим лихом почему-то! «На сопках Маньчжурии воины спят. И русских не слышно слез…» Не взрывалось молчанье ни матом, ни брехами, Обезьянка сипела спаленными бронхами, И шарманщик, забыв трепотню свою барскую, Сам назначил себе — мол, играй да помалкивай. И, почти что неслышно сказав: «Благодарствую», Наклонился чудак над рукою Тамаркиной… «Пусть гаолян Нам навевает сны…» И ушел чудак, не взявши сдачи, Всем в шалмане пожелал удачи… Вот какая странная эпоха — Не горим в огне — и тонем в луже! Обезьянке было очень плохо, Человеку было много хуже! «Спите, герои русской земли, Отчизны родной сыны…»