(1968–1970)

Возвращение на Итаку

ПАМЯТИ Б. Л. ПАСТЕРНАКА

…Правление Литературного фонда СССР извещает о смерти писателя, члена Литфонда Бориса Леонидовича Пастернака, последовавшей 30 мая сего года, на 71-м году жизни, после тяжелой и продолжительной болезни, и выражает соболезнование семье покойного.

Единственное появившееся в газетах, вернее, в одной — «Литературной газете», сообщение о смерти Б. Л. Пастернака. Разобрали венки на веники, На полчасика погрустнели… Как гордимся мы, современники, Что он умер в своей постели! И терзали Шопена лабухи. И торжественно шло прощанье… Он не мылил петли в Елабуге И с ума не сходил в Сучане! Даже киевские «письменники» На поминки его поспели!.. Как гордимся мы, современники, Что он умер в своей постели! И не то чтобы с чем-то за сорок. Ровно семьдесят — возраст смертный, И не просто какой-то пасынок, Член Литфонда — усопший сметный! Ах, осыпались лапы елочьи, Отзвенели его метели… До чего ж мы гордимся, сволочи, Что он умер в своей постели! «Мело, мело, по всей земле, Во все пределы. Свеча горела на столе, Свеча горела». Нет, никакая не свеча, Горела люстра! Очки на морде палача Сверкали шустро! А зал зевал, а зал скучал — Мели, Емеля! Ведь не в тюрьму и не в Сучан, Не к «высшей мере»! И не к терновому венцу Колесованьем, А, как поленом по лицу, Голосованьем! И кто-то спьяну вопрошал: «За что? Кого там?» И кто-то жрал, и кто-то ржал Над анекдотом… Мы не забудем этот смех И эту скуку! Мы поименно вспомним всех:, Кто поднял руку! «Гул затих. Я вышел на подмостки, Прислонясь к дверному косяку…» Вот и смолкли клевета и споры, Словно взят у вечности отгул… А над гробом встали мародеры, И несут почетный… Ка-ра-ул!

4 декабря 1966

БЕЗ НАЗВАНИЯ

…И благодарного народа

Он слышит голос: «Мы пришли

Сказать: где Сталин, там свобода,

Мир и величие земли!»

А. Ахматова Ей страшно. И душно. И хочется лечь. Ей с каждой секундой ясней, Что это не совесть, а русская речь Сегодня глумится над Ней! И все-таки надо писать эпилог, Хоть ломит от боли висок. Хоть каждая строчка, и слово, и слог Скрипят на зубах, как песок. …Скрипели слова, как песок на зубах. И вдруг — расплывались в пятно. Белели слова, как предсмертных рубах Белеет во мгле полотно. …По белому снегу вели на расстрел Над берегом белой реки. И сын Ее вслед уходившим смотрел И ждал — этой самой строки! Торчала строка, как сухое жнивье, Шуршала опавшей листвой. Но Ангел стоял за плечом у Нее. И скорбно кивал головой.

(1972–1973)

ЛЕГЕНДА О ТАБАКЕ

Посвящается памяти замечательного человека, Даниила Ивановича Ювачева, придумавшего себе странный псевдоним — Даниил Хармс, писавшего прекрасные стихи и прозу, ходившего в автомобильной кепке и с неизменной трубкой в зубах, который действительно исчез, просто вышел на улицу и исчез. У него есть такая пророческая песенка:

«Из дома вышел человек С веревкой и мешком И в дальний путь, и в дальний путь Отправился пешком. Он шел и все глядел вперед, И все вперед глядел. Не спал, не пил, Не спал, не пил, Не спал, не пил, не ел. И вот однажды поутру Вошел он в темный лес. И с той поры, и с той поры, И с той поры исчез…» Лил жуткий дождь. Шел страшный снег. Вовсю дурил двадцатый век. Кричала кошка на трубе, И выли сто собак. И, встав с постели, человек Увидел кошку на трубе, Зевнул и сам сказал себе: «Кончается табак! Табак кончается — беда. Пойду куплю табак». И вот… но это ерунда, И было все не так. Из дома вышел человек С веревкой и мешком. И в дальний путь, И в дальний путь Отправился пешком… И тут же, проглотив смешок, Он сам себя спросил: «А для чего он взял мешок? Ответьте, Даниил!» Вопрос резонный, нечем крыть, Летит к чертям строка, И надо, видно, докурить Остаток табака… Итак, однажды человек Та-та-та с посошком… И в дальний путь, И в дальний путь Отправился пешком. Он шел и все глядел вперед, И все вперед глядел, Не спал, не пил, Не спал, не пил, Не спал, не пил, не ел… А может, снова все начать И бросить этот вздор?! Уже на ордере печать Оттиснул прокурор… Начнем все эдак: пять зайчат Решили ехать в Тверь… А в дверь стучат, А в дверь стучат — Пока не в эту дверь. Пришли зайчата на вокзал, Прошли зайчата в зальце. И сам кассир, смеясь, сказал: «Впервые вижу зайца!» Но этот чертов человек С веревкой и мешком, Он и без спроса в дальний путь Отправился пешком. Он шел и все глядел вперед, И все вперед глядел, Не спал, не пил, Не спал, не пил, Не спал, не пил, не ел. И вот однажды поутру Вошел он в темный лес. И с той поры, и с той поры, И с той поры исчез. На поле — снег, на кухне — чад Вся комната в дыму, А в дверь стучат, А в дверь стучат. На этот раз — к нему! О чем он думает теперь, Теперь, потом, всегда, Когда стучит ногою в дверь Чугунная беда?! А тут ломается строка, Строфа теряет стать, И нет ни капли табака. Атам — уж не достать! И надо дописать стишок, Пока они стучат… И значит, все-таки — мешок. И побоку зайчат. (А в дверь стучат!) В двадцатый век! (Стучат!) Как в темный лес, Ушел однажды человек И навсегда исчез!.. Но Парка нить его тайком По-прежнему прядет. А он ушел за табаком. Он вскорости придет. За ним бежали сто собак, И кот по крышам лез… Но только в городе табак В тот день как раз исчез. И он пошел в Петродворец. Потом пешком в Торжок… Он догадался наконец, Зачем он взял мешок… Он шел сквозь снег И шел сквозь тьму, Он был в Сибири и в Крыму, А опер каждый день к нему Стучится, как дурак… И много, много лет подряд Соседи хором говорят: «Он вышел пять минут назад, Пошел купить табак…»