(1964–1966)

БАЛЛАДА О СТАРИКАХ И СТАРУХАХ, С КОТОРЫМИ Я ВМЕСТЕ ЖИЛ И ЛЕЧИЛСЯ В САНАТОРИИ ОБЛАСТНОГО СОВЕТА ПРОФСОЮЗА В 110 КМ ОТ МОСКВЫ

Все завидовали мне — «Эко денег!» — Был загадкой я для старцев и стариц.  Говорили про меня: «Академик!» — Говорили: «Генерал-иностранец!» О бессонниц и снотворных отрава! Может статься, это вы виноваты, Что привиделась мне вздорная слава В полумраке санаторной палаты? А недуг со мной хитрил поминутно: То терзал, то отпускал на поруки. И все было мне так странно и трудно, А труднее всего — были звуки. Доминошники стучали в запале, Привалившись к покорябанной пальме; Старцы в чесанках с галошами спали Прямо в холле, как в общественной спальне. Я неслышно проходил — «Англичанин!». Я козла не забивал — «Академик!». И звонки мои в Москву обличали: «Эко денег у него, эко денег!» И казалось мне, что вздор этот вечен, Неподвижен, словно солнце в зените… И когда я говорил: «Добрый вечер!» — Отвечали старики: «Извините». И кивали, как глухие глухому, Улыбались не губами, а краем: Мы, мол, вовсе не хотим по-плохому, Но как надо, извините, не знаем… Я твердил им в их мохнатые уши В перекурах за сортирною дверью: «Я такой же, как и вы, только хуже!» И поддакивали старцы, не веря. И в кино я не ходил — «Ясно, немец!». И на танцах не бывал — «Академик!». И в палатке я купил чай и перец — «Эко денег у него, эко денег!» Ну и ладно, и не надо о славе… Смерть подарит нам бубенчики славы! А живем мы в этом мире послами Не имеющей названья державы…

Декабрь 1967

БАЛЛАДА

О ТОМ, КАК ОДНА ПРИНЦЕССА РАЗ В ДВА МЕСЯЦА ПРИХОДИЛА ПОУЖИНАТЬ В РЕСТОРАН «ДИНАМО»

…И медленно, пройдя меж пьяными, Всегда без спутников, одна…

А. Блок Кивал с эстрады ей трубач, Сипел трубой, как в насморке, Он и прозвал ее, трепач, Принцессой с Нижней Масловки. Он подтянул, трепач, штаны И выдал румбу с перчиком, А ей, принцессе, хоть бы хны, Едва качнула плечиком — Мол, только пальцем поманю, Слетятся сотни соколов, И села, и прочла меню, И выбрала бефстроганов. И все бухие пролетарии, Все тунеядцы и жулье, Как на комету в планетарии, Глядели, суки, на нее… Бабье вокруг, издавши стон, Пошло махать платочками, Она ж, как леди Гамильтон, Пила ситро глоточками. Бабье вокруг — сплошной собес! — Воздев, как пики, вилочки, Рубают водку под супец, Шампанское под килечки. И, сталь коронок заголя, Расправой бредят скорою: Ах, эту б дочку короля Шарахнуть бы «Авророю»! И все бухие пролетарии, Смирив идейные сердца, Готовы к праведной баталии И к штурму Зимнего дворца! Душнеет в зале, как в метро, От пергидрольных локонов, Принцесса выпила ситро И съела свой бефстроганов. И вновь таращится бабье На стать ее картинную, На узком пальце у нее Кольцо за два с полтиною. А время, подлое, течет, И, зал пройдя, как пасеку, «Шестерка» ей приносит счет, И все, и крышка празднику! А между тем пила и кушала, Вложив всю душу в сей процесс, Благополучнейшая шушера, Не признающая принцесс. …Держись, держись, держись, держись, Крепись и чисти перышки, Такая жизнь — плохая жизнь — У современной Золушки! Не ждет на улице ее С каретой фея крестная… Жует бабье, сопит бабье, Придумывает грозное! А ей — не царство на веку, Посулы да побасенки. А там — вались по холодку, «Принцесса» с Нижней Масловки! И вот она идет меж столиков В своем костюмчике джерси, Ах, ей далеко до Сокольников, Ах, ей не хватит на такси!

(1967)

ИЗ ЦИКЛА «КОЛОМИЙЦЕВ В ПОЛНЫЙ РОСТ»

О ТОМ, КАК КЛИМ ПЕТРОВИЧ ВОССТАЛ ПРОТИВ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ПОМОЩИ СЛАБОРАЗВИТЫМ СТРАНАМ

История эта очень печальная. Клим Петрович рассказывает ее в состоянии крайнего раздражения и позволяет себе поэтому некоторые не вполне парламентские выражения.

…Прямо — думал я одно: быть бы живу! Прямо — думал: до нутрЯ просолюся! А мотались мы тогда по Алжиру С делегацией ЦК профсоюза. Речи-встречи, то да се, кроем НАТО, Но вконец оголодал я, катаясь. Мне ж лягушек ихних на дух не надо, Я им, сукиным детям, не китаец! Тут и Мао, сам-рассам, окосел бы! Быть бы живу, говорю, не до жира! И одно мое спасенье — Консервы, Что мне Дарья в чемодан положила. Но случилось, что она с переляку Положила мне одну лишь салаку. Я в отеле их засратом, в «Паласе», Запираюсь, как вернемся, в палате. Помолюсь, как говорится, Аллаху И рубаю в маринаде салаку. А наутро я от жажды мычу, И хоть воду мне давай, хоть мочу! Ну, извелся я! И как-то под вечер Не стерпел и очутился в продмаге… Я ж не лысый, мать их так! Я ж не вечен! Я ж могу и помереть с той салаки! Вот стою я, прямо злой, как Малюта, То мне зябко в пинжаке, то мне жарко. Хоть дерьмовая, а все же валюта, Все же тратить исключительно жалко! И беру я чтой-то вроде закуски, Захудаленькую баночку с краю. Но написано на ей не по-русски, А по-ихнему я плохо читаю. Подхожу я тут к одной синьорите: — Извините, мол, ком бьен, Битте-дритте, Подскажите, мол, не с мясом ли банка?. А она в ответ кивает, засранка! И пошел я, как в беспамятстве, к кассе, И очнулся лишь в палате, в «Паласе» —  Вот на койке я сижу нагишом И орудую консервным ножом! И до самого рассветного часа Матерился я в ту ночь, как собака. Оказалось — в этой банке не мясо, Оказалась в этой банке салака! И не где-нибудь в Бразилии «маде», А написано ж внизу, на наклейке, Что, мол, «маде» в СССР, В маринаде, В Ленинграде, Рупь четыре копейки! …Нет уж, братцы, надо ездить поближе, Не на край, расперемать его, света! Мы ж им, гадам, помогаем — И мы же Пропадаем, как клопы, через это! Я-то думал: как-никак заграница, Думал, память как-никак сохранится. Оказалось, что они, голодранцы, Понимают так, что мы — иностранцы! И вся жизнь их заграничная — лажа! Даже хуже, извините, чем наша!