Лично для Марии-Луизы с рождением ребенка наступило время некоторого отчуждения от Наполеона. С этого момента настал конец постоянной тесной интимности обоих супругов. Император снова вернулся к своим привычкам; за стол вместе с императрицей он садился только вечером за обедом и с удвоенной энергией вновь отдался своим делам и работам. И даже его свободные моменты не принадлежали больше одной Марии-Луизе: ей пришлось теперь делить их со своим сыном, которого Наполеон прямо боготворил.
Маленький римский король рос красивым, здоровым ребенком, похожим, однако, больше на мать, чем на отца. С этим мальчиком Наполеон сам мог превращаться в ребенка, и величайшим удовольствием для него было играть с ним. Когда его сын был с ним, он забывал все и вся вокруг себя, – свое достоинство, свое могущество, свои дела. Тогда он был только отцом, а маленький король его сыном. Как бы он ни был занят, если Мария-Луиза с ребенком на руках входила в его рабочий кабинет, он откладывал в сторону все свои дела или же продолжал работать с любимым малюткой на коленях. Малышу приходилось мириться со всевозможными нежностями со стороны своего отца. Наполеон неистово хватал его на руки, подбрасывал его в воздух и снова ловил, так что малютка захлебывался от удовольствия или же принимался плакать, смотря по настроению, а Мария-Луиза стояла при этом, боязливо следя за всеми этими проделками своего мужа и удивлялась, как он не боится так обращаться с таким маленьким, хрупким существом. Однажды Наполеон встал вместе с сыном перед зеркалом и стал корчить гримасы, чтобы развеселить его. Но страшные рожи совсем не понравились малютке, и он начал плакать. Тогда Наполеон полушутливо, полусерьезно обратился к нему и сказал: «Как, ваше величество, вы плачете? Фуй, король – и плакать, это так некрасиво!». И он стал придумывать новые забавы.
Позднее, когда маленький Наполеон немножко подрос, он уже больше не плакал, а визжал от радости, если император за завтраком, к которому ежедневно его должна была приносить гувернантка мадам де-Монтескью, вымазывал ему все лицо соусом от жаркого или проделывал с ним разные другие глупости. То он надевал на малыша свою шляпу, то опоясывал его своей саблей, то становился перед ним на ковре на четвереньки и изображал из себя для него лошадку, возя его по всей комнате. Меневаль говорит, что терпение Наполеона с этим ребенком было неистощимо.
Все его благополучия и недомогания он принимал так же близко к сердцу, как самая нежная мать. Каждый день ему должны были докладывать об его здоровье и успехах, а если он был в отсутствии, то находился в постоянной переписке с мадам де-Монтескью. Только такой человек, как Наполеон, мог среди лагерной сумятицы, среди трудов и забот во время похода во главе великой армии найти время спросить воспитательницу своего сына, прорезались ли у него четыре последние зуба. Мария-Луиза также неукоснительно должна была сообщать ему все о римском короле. Этот последний, придя в более сознательный возраст, очень любил своего отца, с которым так весело было играть. Он постоянно с необычайной серьезностью называл его «мой папа император», а себя самого «маленький римский король», что необыкновенно забавляло Наполеона.
Так прошел весь 1811 год, среди чистых семейных радостей. Но уже с наступлением следующего года вновь заклубились на севере грозные тучи войны. Поход на холодные снежные равнины России сделался неизбежным для французского императора. Как сатрап, приступил он к нему в одно сияющее майское утро 1812 года в сопровождении императрицы, потому что, прежде чем окончательно выступить в поход, он хотел собрать вокруг себя в Дрездене всех королей и принцев, всю свою австрийскую родню, чтобы показать им, что со своей женитьбой на императорской дочери он принадлежит вполне к их среде не только как политический владыка, но и как равный им, всем этим природным царственным особам.
Для Марии-Луизы дрезденские дни были прекраснейшим временем ее супружеской жизни. Не только она постоянно была вместе со своим мужем, но тут были около нее также и ее дорогие отец и мать. Их дочь теперь очень изменилась. Из простой молоденькой эрцгерцогини она стала могущественной французской императрицей и появилась перед ними вся осыпанная бриллиантами. Великолепие и роскошь ее туалетов возбуждали восхищение и, конечно, немного зависти у других принцесс. Даже сестры Наполеона, признанные королевы мод, и те не могли соперничать с нею. Сам Наполеон сиял счастьем и удовлетворенным честолюбием, когда под руку с Марией-Луизой проходил по залам дрезденских дворцов и все эти короли и принцы вокруг него почтительно ловили его взгляды и движения и каждое произнесенное им слово. Поистине он был «царь царей»!
К сожалению, этим счастливым дням скоро пришел конец. Час расставания пробил. Мария-Луиза, которая в Дрездене не делала почти никаких выездов, чтобы не потерять ни одной минуты совместного пребывания с Наполеоном, горько рыдала, когда 26 мая он простился с ней. Она так с ним свыклась, что боялась даже самой короткой разлуки, а тем более такой, когда было неизвестно, сколько времени она продлится. Без него, без его нежной заботливости, без его сильной поддержки она чувствовала себя бесконечно одинокой. «Вы достаточно знаете меня, – писала она в то время своей придворной даме г-же де-Люсе, – чтобы представить себе, как я грущу и чувствую себя несчастной. Я стараюсь превозмочь себя, но мне не будет веселее вплоть до того момента, когда я вновь увижу его».
Единственным утешением для нее были его письма, полные теплого чувства к ней. В них, конечно, не было той страсти, которая рвалась наружу в его любовных письмах к Жозефине, когда в Италии он шел от победы к победе, но Мария-Луиза была уже довольна, когда он писал ей: «Ты понимаешь, что я стремлюсь душой к тебе так же, как и ты ко мне, и я хотел бы быть с тобой, чтобы высказать тебе все те чувства, которые я питаю к тебе. Будь здорова, мой друг. Весь и навсегда твой».
Это он писал ей, когда покидал дымящиеся развалины первопрестольной русской столицы. Два месяца спустя, побежденный стихиями, он вернулся неожиданно к своей Марии-Луизе в жалкой повозке, в сопровождении одного только верного Коленкура, вернулся из того похода, который он так самоуверенно начал со своей великой армией. От великого до смешного был только один шаг!
Скала дрогнула, гранит дал трещины. Указанием на то, что его власть поколебалась, послужило ему уже покушение Мале; но его воинственный дух еще не был сломлен. Новая прекрасная армия выросла как из земли по мановению волшебного жезла, и с ней весной 1813 года Наполеон снова пошел на новые военные подвиги в Германию
Снова Мария-Луиза осталась одна. Император 30 марта назначил ее правительницей с суммой придворного штата в 4 000 000 франков, – честь, которой никогда не удостаивалась императрица Жозефина. На молодых плечах Марии-Луизы лежало теперь бремя государственных забот. В качестве регентского советника, однако, при ней состоял герцог Пармский эрцканцлер Камбасерес, и через его руки проходили все дела. Наполеон настоятельно наказал ему, чтобы все те неприятности, которые несут с собой дела правления, были устраняемы от молодой императрицы. В особенности он приказывал ему обращать внимание на полицейские донесения, чтобы не все их доводить до сведения Марии-Луизы, так как он не хотел, чтобы безобразные и низкие стороны человеческой жизни имели доступ к ее неиспорченной душе. «Не нужно загрязнять душу молодой женщины некоторыми нечистоплотными подробностями», – писал он однажды между прочим главному канцлеру.
Мария-Луиза всячески старалась выполнять свои обязанности к большому удовольствию своего мужа, который не раз отзывался о ней за это с похвалой перед своим тестем. Чтобы облегчить ей немного разлуку, он вызвал ее к 26 июля в Майнц, где и провел с ней несколько дней. Со своим шталмейстером Колленкуром он говорил об этом свидании, как счастливый юноша, который мечтает увидеться со своей возлюбленной. Он был в бодром и довольном настроении, и морщины заботы исчезали с его лба, когда он говорил о том, что скоро сможет обнять свою жену и сына. И после свидания с Марией-Луизой, полный нового мужества, он возвратился в Дрезден.