Действительно, она была очень «довольна» своей жизнью с Наполеоном. Она нашла его совсем не таким, каким он представлялся ей в воображении. С ней он не был ни груб, ни жесток, ни гневен, ни деспотичен, наоборот, всегда был предупредителен, любезен и нежен, – словом, в своей семейной жизни он был совсем другим человеком, чем в официальной. Мария-Луиза не могла достаточно нахвалиться своим семейным счастьем перед родными, перед Меттернихом и Шварценбергом, и для нее тоже это счастье достигло своей вершины с приближением часа, когда она должна была стать матерью.

II

Вечером 19 марта 1811 года, после небольшой прогулки вместе с императором по террасе Тюильри, императрица почувствовала первые признаки приближающихся родов. В ее покоях на этот вечер назначен был прием и спектакль в честь пребывавшего в Париж с 16 числа великого герцога Вюрцбургского, дяди Марии-Луизы. Уже появились первые гости, дамы и мужчины в придворных туалетах. Прием пришлось отменить, потому что Мария-Луиза слегла в постель. Весь двор, однако, остался в сборе в апартаментах первого этажа.

Всю ночь напролет продолжались родовые муки императрицы. Вскоре население Парижа тоже узнало о приближающемся событии. Во всех церквях молились за благополучное разрешение императрицы. Наполеон сам отдал приказ епископам, чтобы они велели священникам в молитве, произносящейся в подобном случае о царственной роженице, заменить слова «pro laborantibus in partu» на «pro regina praegnante».

Близ утра галереи и пристройки дворца наполнились огромной, испуганно молчаливой и ожидающей толпой. Всем хотелось узнать из первоисточника о событии, которое должно было потрясти мир. Известно было, что 191 пушечный выстрел возвестит о рождении принца, а 21 – о рождении принцессы. И каждый из толпы внимательно и трепетно прислушивался; каждому хотелось первому услышать радостный сигнал. Но ничего не было слышно. Протекали часы за часами, а уже у многих зароились в голове опасливые мысли и предположения.

А в замке молодая императрица лежала в муках на своей постели. Под утро боли прекратились, и Мария-Луиза немного задремала. Доктора полагали, что роды кончатся еще не скоро. Поэтому император отослал домой часть придворных, и только почетная дама г-жа де-Монтебелло, придворные дамы Люсе, Дюран, Баллан, две камеристки, няня Блез и доктор Дюбуа остались в комнате императрицы. Сам Наполеон, который всю ночь напролет не отходил от постели жены, утешал ее и нежными словами, старался успокоить ее, чувствовал теперь себя в высшей степени разбитым. Когда он увидел, что Мария-Луиза уснула, он пошел взять ванну, чтобы освежиться.

Однако в восемь часов утра акушер Дюбуа велел доложить о себе императору, который сидел еще в ванне. Доктор имел очень озабоченный вид и не знал, на что решиться, так как ребенка можно было извлечь только щипцами. При этом даже было сомнительно, можно ли спасти обоих, и мать, и ребенка. Но Наполеон раздумывал недолго: чувства супруга одержали в нем верх над чувствами императора. «Прежде всего позаботьтесь о спасении матери, – сказал он. – Поступайте так, как будто вы имеете дело с обыкновенной женщиной». После этого он наскоро вытерся, оделся и поспешил к Марии-Луизе.

Как только он пришел, Дюбуа тотчас же приступил к операции, в то время как доктора Корвизар, Иван и Бурдье держали императрицу. Когда эта последняя увидала щипцы, она дико закричала и воскликнула: «Неужели потому, что я императрица, меня нужно принести в жертву?». Но Наполеон стал успокаивать ее ласковыми словами, нежно взял ее руку и держал ее в своих, пока Дюбуа пытался произвести ребенка на свет. Мария-Луиза страшно кричала. Ее крики раздирали душу Наполеона. Он был бледен как полотно, его ноздри дрожали от волнения, и слезы застилали ему глаза при виде таких страданий его жены. Наконец, он не в силах был больше оставаться свидетелем этих мучений. В высшей степени возбужденный, он удалился в уборную императрицы. Этот человек, который тысячи раз видел ужасный призрак смерти перед своими глазами, в котором не вызывали дрожи самые раздирающие сцены ужаса на войне, – этот человек теперь дрожал и плакал при виде страданий женщины, его жены! Каждую минуту он спрашивал относительно состояния Марии-Луизы.

Наконец, почти через полчаса, в двадцать минут десятого утра, императрица разрешилась. Наполеон поспешил к ней и покрыл самыми нежными поцелуями ее побледневшие и запекшиеся от страдания губы. И только когда он окончательно успокоился насчет ее самочувствия, он обратился к ребенку, причинившему своей матери столько мук. Это был мальчик! Но счастье, которое Наполеон почти уже держал в руках, казалось, в последний момент готово было выскользнуть от него. Маленькое существо лежало бездыханное прямо на полу, на ковре. Наполеон думал, что ребенок мертв, и, не сказав ни слова, снова обратился к императрице.

Тем временем его лейб-медик доктор Корвизар хлопотал около новорожденного. После минутного похлопывания и растирания теплым сукном и после того, как ему влили в рот несколько капель водки, маленькое существо очнулось к жизни и подало свой сильный голосок.

Первый крик сына вырвал Наполеона из объятий Марии-Луизы. Он взял его и поцеловал. Слезы радости текли по его щекам, когда он держал в своих руках этот драгоценнейший, но – увы! – последний дар богини счастья! Затем он удалился из комнаты императрицы на несколько минут, чтобы окончить свой сделанный так поспешно в ванной комнате туалет. Когда он вернулся назад, он сиял гордостью и счастьем. Тем, кто стоял вблизи него, он сказал с плохо скрываемым горделивым чувством: «Надеюсь, господа, что наш новорожденный – весьма славный мальчуган. Хоть он и заставил немножко дожидаться себя, но в конце концов он таки появился! Но, – прибавил он мысленно, думая об императрице, – сколько страданий вынесла бедная женщина! Нет, этой ценой я не желаю иметь еще детей!».

А внизу, перед дворцом ликовала толпа, которая в боязливом ожидании считала пушечные выстрелы. До двадцать первого выстрела царила мертвая тишина. Все выжидательно затаили дыхание, и только было слышно отсчитывание вслух некоторых из толпы. Но уже на двадцать втором выстреле разразилась нескончаемая буря приветственных кликов, тысячеголосое «Vive l\'empereur!», «Vive le roi de Rome!», разносимое все дальше и дальше по улицам Парижа. Франция имела, наконец, наследника престола!

Наверху, во дворце, в спальне императрицы, позади гардин у окна стоял Наполеон и смотрел вниз на счастливый, ликующий народ. Он не сдерживал больше своих слез; крупными каплями они струились по его щекам. Его счастье было полным. В течение целого дня его глаза были влажны, но это были последние слезы радости, которые ему суждено было пролить.

Наконец-то родился этот так давно желанный наследник, его законный сын! Уже в колыбели рядом с именами Наполеон-Франц-Карл-Жозеф он получил весьма звучный титул «Римский король». Кто мог бы предположить тогда, что этот царский сын, этот прирожденный король, предназначенный царствовать над двумя государствами, двадцать один год спустя, как простой герцог Рейхштадтский, закончит без славы и могущества свою молодую, так блестяще начатую жизнь? «Его рождение и его смерть – в этих двух словах заключена вся его история!»

Но эти горестные дни были еще далеко. А пока Наполеон ни на минуту не сомневался в своем счастье, которое все бросило к его ногам. Будущее принадлежало ему! Если бы Виктор Гюго мог тогда сказать ему:

«L\'avenir, l\'avenir! mystère!

Toutes les choses de laterre,

Gloire, fortune militaire,

Couronne иclatante des rois,

Victoires aux aìles embrassèes,

Ambitions reálisées

Ne sont jamais sur nos posées

Que comme l\'oiseau sur nos toits [44] »,

то Наполеон, конечно, не смог бы понять этих слов!

Празднество за празднеством следовало по поводу счастливого события. Никогда Париж времен прежних французских королей не видел такой роскоши и великолепия при подобных обстоятельствах. Наполеон в своей горделивой радости буквально сгорал от нетерпения как можно скорее показать своему народу ту женщину, которая подарила ему наследника. Не успела она немного оправиться, как он предпринял с ней путешествие в Нормандию, в буквальном смысле слова превратившееся в триумфальное шествие для Марии-Луизы и для него самого. Только после этого путешествия 9 июня состоялось в соборе парижской Богоматери крещение наследника французского трона. Когда хор запел «Veni Creator», Наполеон взял сына на руки и, сияя от счастья, показал его присутствующим. Тогда со всех сторон, как неистовая буря, разразились приветственные клики. Присутствующие забыли, что они находятся в священном месте, и древние стены храма Notre Dame дрогнули от единодушного тысячеголосого «Vive l\'empereur!».