1971

II. Песня микрофона

Я оглох от ударов ладоней, Я ослеп от улыбок певиц — Сколько лет я страдал от симфоний, Потакал подражателям птиц! Сквозь меня, многократно просеясь, Чистый звук в ваши души летел. Стоп! Вот — тот, на кого я надеюсь, Для кого я все муки стерпел. Сколько раз в меня шептали про луну, Кто-то весело орал про тишину, На пиле один играл — шею спиливал, — А я усиливал, усиливал, усиливал… На «низах» его голос утробен, На «верхах» он подобен ножу,— Он покажет, на что он способен,— Но и я кое-что покажу! Он поет, задыхаясь, с натугой — Он устал, как солдат на плацу,— Я тянусь своей шеей упругой К золотому от пота лицу. Сколько лет в меня шептали про луну, Кто-то весело орал про тишину, На пиле один играл — шею спиливал, — А я усиливал, усиливал, усиливал… Только вдруг: «Человече, опомнись,— Что поешь?! Отдохни — ты устал. Это — патока, сладкая помесь! Зал, скажи, чтобы он перестал!» Все напрасно — чудес не бывает — Я качаюсь, я еле стою,— Он бальзамом мне горечь вливает В микрофонную глотку мою. Сколько лет в меня шептали про луну, Кто-то весело орал про тишину, На пиле один играл — шею спиливал, — А я усиливал, усиливал, усиливал… В чем угодно меня обвините — Только против себя не пойдешь: По профессии я — усилитель,— Я страдал, — но усиливал ложь. Застонал я — динамики взвыли,— Он сдавил мое горло рукой… Отвернули меня, умертвили — Заменили меня на другой. Тот, другой, — он все стерпит и примет, — Он навинчен на шею мою. Часто нас заменяют другими, Чтобы мы не мешали вранью. …Мы в чехле очень тесно лежали — Я, штатив и другой микрофон,— И они мне, смеясь, рассказали, Как Он рад был, что я заменен.

1971

Дурацкий сон, как кистенем…

Дурацкий сон, как кистенем, Избил нещадно: Невнятно выглядел я в нем И неприглядно. Во сне — и лгал, и предавал, И льстил легко я… А я и не подозревал В себе такое! …Еще — сжимал я кулаки И бил с натугой, — Но мягкой кистию руки, А не упругой… Тускнело сновиденье, но Опять являлось: Смыкал я веки — и оно Возобновлялось! …Я не шагал, а семенил На ровном брусе,— Ни разу ногу не сменил — Трусил и трусил. Я перед сильным — лебезил, Пред злобным — гнулся… И сам себе я мерзок был — Но не проснулся. Да это бред — я свой же стон Слыхал сквозь дрему! Но — это мне приснился он, А не другому. Очнулся я — и разобрал Обрывок стона, И с болью веки разодрал — Но облегченно. И сон повис на потолке — И распластался… Сон — в руку ли? И вот в руке  Вопрос остался. Я вымыл руки — он в спине Холодной дрожью! …Что было правдою во сне, Что было ложью? Коль этот сон — виденье мне, — Еще везенье! Но — если было мне во сне Ясновиденье?! Сон — отраженье мыслей дня? Нет, быть не может! Но вспомню — и всего меня Перекорежит. А после скажут: «Он вполне Все знал и ведал!..» — Мне будет мерзко, как во сне, В котором предал. Или — в костер! Вдруг нет во мне Шагнуть к костру сил,— Мне будет стыдно, как во сне, В котором струсил. Но скажут мне: «Пой в унисон — Жми что есть духу!..» — И я пойму: вот это сон, Который в руку!

До 1978

Я не люблю

Я не люблю фатального исхода, От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не Люблю холодного цинизма, В восторженность не верю, и еще — Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда — наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или — когда все время против шерсти, Или — когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой — Уж лучше пусть откажут тормоза. Досадно мне, что слово «честь» забыто И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья — Нет жалости во мне, и неспроста: Я не люблю насилье и бессилье,— Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют. Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более — когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены: На них мильон меняют по рублю, — Пусть впереди большие перемены — Я это никогда не полюблю!