— Очухался? — спросил кто-то над ним. Мишка поднял глаза и увидел над собой сына боярского Севостьяна Самсонова, мужика лет уж за пятьдесят. — Не мешкаючи волоките его в приказ к воеводе. Ишь чо удумал — воровать.

— Отдайте девку, — прохрипел Мишка. — То невеста моя. Слышь, Севостьян.

Но Самсонов ничего не ответил и отошел, а Мишку подхватили, поставили на ноги и поволокли за ворота.

Мишка вначале упирался, бранился, рвался из рук. Но его толкали в спину, и он смолк. «Ладно, — думал он, — дойдем до воеводы, — я ему все, все обскажу».

По острогу когда шли, все, кто встречались, спрашивали — за чо, мол, казака повязали и ведут. Им отвечали, что Мишка учинил воровское дело: оружный свершил разбой на подворье сына боярского.

Они уже были у ворот малого города, как увидел их казак Фролка, из Мишкиного десятка.

— Мишка! — кликнул он его. — Ты что под караулом?

— Эй, слышь, Фролка! — крикнул Мишка. — Скажи десятнику, чо невесту мою обманом отдали. Найди Афанасия нашего.

— Эва, чо! Да он тебя только сейчас искал.

— Христом богом молю, сыщи его, скажи — хотел я Любашку отбить. У Самсонова она, у Савостьяна, да вишь — повязали меня. Пусть в приказ идет, к воеводе. Он все знает.

Но тут Мишку ввели в ворота малого города, а Фролка, не мешкая, повернул назад — искать Афоньку.

Афоньку Фролка нашел дома.

Когда Фролка выпалил ему единым духом про то, что видел и слышал, Афонька вскочил с лавки.

— Вона значит как! А мне воевода сказывал так. Мол, Злобин Михаил поведал ему, что середь девок есть одна, которая его казаку глянулась, и что тот казак в дозоре седни. И воевода ему ответил, что знает про ту девку и коли казак в дозоре, то ни за кого иного ее не отдадут и как вернется казак с дозору, то пущай идет в приказную избу. Но атаман Злобин так сказывал воеводе: он, мол, сам девку возьмет и как вернется казак, то он ему передаст ее. Сам же атаман отъехал к себе на заимку и вернется через несколько ден. Чо же теперь получается?

— Затеял наш атаман с девкой той чо-то! — воскликнул Фролка.

— Ну скажи, какая каша крутая заварилась. Не зря Мишка не хотел в дозор идти, ровно чуял недоброе.

Афонька то ходил по горнице, то садился на лавку, то снова вскакивал.

— Ну, Мишку за буйство его, стало быть, посадят в тюрьму и плетей ему не миновать. А пока он там сидеть будет, девку-то окрутят с кем иным али Злобин ссильничает, это с него станется, а потом отдаст за кого из своих работников. Надо выручать девку. Ладно. Слышь, Фролка, — Афонька остановился посреди горницы. — Велю я тебе такое. Возьми из нашего десятка еще одного казака. Илейку возьми. Духом единым оседлайте двух коней и ждите меня за посадом. А Евсейке накажите, чтоб моего коня подседлал и ждал меня с ним у Самсонова подворья.

— Да ты чо затеял, Афанасей?

— Делай, чо велю. На мне ответ весь будет, коли чо. Али боишься?

— Да ни в жисть. А только смотри, чтоб тебе беды не было.

— Не будет. Не мешкай, и делай, как велено.

Фролка побежал из избы. Афонька же, опоясавшись саблей и сунув за пазуху нож и малую пистоль, которую ему прежний воевода за исправную службу пожаловал, пошел к самсоновскому двору. Он постучал в ворота. Оттуда спросили: кто и зачем. Афонька ответил, что это он, Афонька с конной сотни Злобина и что нужен ему сын боярский Самсонов, а для какой нужды, — он сам о том Самсонову доведет.

Афоньке отперли ворота, и он вошел к Самсонову.

Самсонов сидел за столом. Афонька, снявши шапку и перекрестившись, поклонился хозяину и поздоровался с ним.

— Ты чо, десятник, пришел за своего дурня просить? И не думай.

— Слышь, Савостьян, — ответил на это Афонька. — Ты меня знаешь — давно вместе на остроге.

— Ну и чо?

— Вот чо. Отдай девку миром. Прошу тебя, как мы вдаве друг друга знаем. Зря просить не стал бы.

— А ежели не отдам?

— Отдашь. Помысли, какое дурно молодой атаман учинил, — и Афонька рассказал все Самсонову.

— Мишка Злобин сказывал, что ему в услужение девка нужна и велел эту до его возвращения у меня подержать. Я обещался, не могу слово нарушить.

— А то, что казака обманули, — то гоже? Разве на том должен атаман стоять, чтобы своих же казаков обманывать, да и в таком деле? Ему чо девка эта? Блудом жить с ней станет, а ты — в услужение. Известно, какое услужение ему.

— Вишь ты, казака обманули, — промолвил на то Самсонов. — Злобин-то знаешь, чо сказал? Дескать, никак не можно, чтоб такая девка ладная да Мишке досталась, мужику этому. Лучше пусть моей бабе, стало быть его, атамановой, в помощь по домашности будет.

— Слушай ты байки эти, — сердился Афонька. — Тьфу! У тебя уж волос седой, как у меня, пробивается, а ты… Давай выпущай девку. А казак ли Мишка, мужик ли… Ежели слово дадено и девка ему обещана, то и неча кривить. Давай девку.

— А ежели не отдам? — опять спросил Самсонов.

— Сам добуду.

— Как это — сам? Пойдешь замки сбивать, двери выламывать?

— А и пойду, — Афонька поднялся с лавки. — И пусть кто меня тронет: ты али из твоих кто. Ты меня знаешь. Я не Мишка. Да и руки ты на меня не подымешь. — Афонька прямо смотрел на Самсонова.

— Ой, Афонька! Не пужай меня.

— Не пужаю. Савостьян, молю — буди промеж нами мир всегда. За правду ты, как я тебя знаю, тож всегда стоял. Неуж иным стал?

— Ладно, не учи меня. Не дите я. На тебе ключ. — Он вынул из-за пазухи ключи и кинул Афоньке. — Иди и отпирай подклеть.

Афонька вышел из горницы, дошел быстро до подклети, отпер замок, распахнул дверь.

— Выходи, Любаша, — ласково произнес он. — Не бойсь. Я десятник Мишкин. Пойдешь со мной.

Афонька вывел испуганную Любашку из подклети. Девка была бледная и уже не плакала, а только всхлипывала.

— Воды дай девке испить, — велел Афонька одному из мужиков.

Тот бегом побежал и принес ковш студеной воды.

— Пей, — сказал Афонька. — А потом лицо ополосни.

Любашка послушно глотнула из ковша, плеснула себе несколько пригоршней в лицо. Утерлась рукавом сарафана и посмотрела синими глазами на Афоньку.

— Куды, дядя, поведете меня? — тихонько спросила она.

— Куды, куды? Эх, ты! — Афонька вздохнул, жалостливо глядя на оробевшую девку. — До себя попервости, а там видно будет…

Они вышли с самсоновского подворья. Неподалеку стоял Евсейка, держа за уздцы двух коней, Афонькиного и своего.

— Ты откеле взялся?

— Фролка с Илейкой послали коня тебе отвесть.

— А ты и своего подседлал? — подивился Афонька. — А оборужился для чего? На Евсейке были сабля и куяк, надетый под кафтан, а к седлу была приторочена пищаль. Пищаль была приторочена и к седлу Афонькиного коня.

— Да так, мало ль чо, — ответил Евсейка, глядя на Любашку.

— А те? — спросил он.

— Те тоже…

— Ну, ну… Ладно. Вот чо, Евсейка. Возьми вот эту девку, Любашкой ее кличут, и сведи до меня. Хоть, стой, годи. Не до меня. А до них, до Фролки с Илейкой, и ждите трое там Мишку. Как Мишка заявится — разом тронетесь до Караульного острога и там к попу, скажете от меня. А уж ему Мишка доподлинно поведает, что дале творить. Ясно ли? Ну, давай. Сади девку пред собой, да не забижай, а то!..

— Да ты чо, Афонька!

— Ладно. Иди-ка, Любашка, — Афонька помог ей сесть на коня перед Евсейкой. — Поезжайте. Ничо не бойсь, девка. А ты, Евсейка, коль Мишки долго не будет, все едино, — отвезите девку в Караульный острог и чтоб о том никому ведомо не было. Поп схоронит ее до меня аль до Мишки.

Евсейка зарысил к проезжей башне, а Афонька, сев на коня, поскакал к малому городу.

У ворот он оставил коня, а сам вошел в город.

— Где Мишка? — спросил он у казака, стоявшего у приказной избы.

— Какой Мишка?

— Из моего десятка, в путах его невдаве сюда приволокли.

— Воевода велел в тюрьму его посадить. Сказывал, разберусь потом.

Афонька повернул к тюрьме.

Встречь ему поднялись с завалинки двое караульных.

— Отоприте тюрьму, — сказал Афонька и строго глянул на караульных. То были казаки из пешей сотни Тюменцева.

— Кто велел?

— Я велю! — ровно отрезал, сказал Афонька.

— Ну ты, ты нам не указ. Вот городничий прикажет аль воевода.

Тогда Афонька молча оттолкнул караульщиков и живо скинул запор с двери. Караульщики, вскочив с земли, кинулись было к Афоньке, но тот так глянул на них, что они остановились.

— Вы это на кого намахиваетесь? — только и спросил он.

— Да, слышь, Афанасей, — отступая от него, ответили караульщики. — Нам же ответ держать придется за потачку тебе…

— Ладно, — Афонька вынул из ножен саблю, распахнул дверь в тюрьму и поматерно закричал на них. — По моему повелению — геть в тюрьму. Скажете воеводе, дескать, десятник Афонька Мосеев со смертным боем к нам подступал и в тюрьму загнал, а мы с ним управиться не смогли, потому как яростен и дерзок был. Вот так. Ну!..

Оба караульщика забежали внутрь. А Афонька меж тем сказал:

— Мишка, выходи!

Из тюремной избы, ничего не понимая, вышел Мишка. Руки у него так и оставались скрученными. Афонька набросил на дверь запор, потом саблей рассек веревки.

— Идем. И ничо меня не спрашивай, а только слушай, чо велю. Как выйдем за малый город, так разом садись на моего коня и скачи чо есть духу из острога и за посад. Там тебя встренут Фролка да Илейка, да Евсейка. Чо дальше делать — они скажут.

— А Любашка где? — остановился Мишка.

— У, дурень, — Афонька что есть силы рванул его за руку. — Там твоя Любашка, с имя.

Мишка рванулся бежать.

— Стой, язви тебя! — совсем озлился Афонька. — Иди шагом. Увидят — бежишь, враз неладное почуят, тогда не выберешься с острогу. Иди, кому говорят, шагом…

Они вышли из малого города. У коновязи стоял Афонькин конь.

— Вот теперь дуй сколь силы есть, — сказал Афонька, отвязывая коня.

Мишка сел на коня, и только пыль поднялась за ним.

А десятник неспешно пошел к себе.

Через час, а то и мене, к нему застучали. Афонька спокойно отпер дверь. Перед ним стоял десятник Лаврушка и несколько казаков.

— Ну? — спросил Афонька.

— Велено тебя под караул взять и в тюрьму отвесть за твое воровство. И прошу тебя, Афанасей, не чуди. Велено тебя хватать, коли не схочешь сам добром идти, и вязать. А мне это, как ножом по сердцу. Лучше сам иди.