На голоса выскочила из горенки Афонькина жена. Кинулась к нему. Афонька сказал:

— Молчи, Дарья, за ради бога. Я ж сказывал.

— Сказывал, — ответила она.

— Ну вот. Как сказывал, так и есть.

У Афонькиной жены закапали слезы. Она припала к Афонькиному плечу.

— Ну ладно, ладно. Будет, — гладя ее по волосам, уговаривал Афонька. — Вернусь я скоро. Вот увидишь. — Отцепив руки жены от шеи, Афонька провел ладонью по ее мокрой щеке. — Утрись. Хуже у нас бывало, да обходилось все. Ладно, робяты, готовый я, пошли.

Просидел Афонька в тюрьме недолго. Узнав про все, к воеводе пришли и сын боярский Севастьян Самсонов, и атаманы пеших сотен Тюменцев и Кольцов, и многие десятники. Все они просили за Афоньку. А когда воевода, призвав Афоньку, учинил сыск по его воровству, Афонька все ему без утайки поведал.

Воевода долго сидел, нахмурившись, В приказной избе, кроме них и подьячего, никого больше не было — воевода велел всем выйти.

— Что будем делать с ним? — спросил воевода у подьячего.

— Думаю я, выпустить его надо. По совести-то говоря, хоть и натворил он дела дурного, да не из корысти али зла. За правду он стоял. А правда-то на стороне казака. А уж кто за правду стоит…

— Хоть и по-воровски поступает? — перебил воевода. — Самочинно тюремного сидельца выпустил. Это же прямой бунт Афанасей учинил. Вот оно как. А мне спуск за это давать? А что иные, узнав про то, скажут? — Воевода замолчал. Молчали и подьячий, и Афонька.

— Ладно, — сказал воевода. — Быть по сему. Хорошо о тебе говорят, десятник. Мало я еще кого в остроге знаю, но людям верю и на первый раз тебя прощаю. Но более смотри — не самоуправничай. Вдругорядь не спущу! Это ж, еще раз тебе говорю, бунту подобно. Слыхивал я о вас, о красноярских, что самые буйные из всех вы есть, так оно и оказалось. Ну ладно, иди. Заручку за тебя многие тут дали. А казака твоего перевожу я в пешую сотню. Понятно почему? И плетей ему не миновать. Понятно?

— Понятно, сударь-воевода.

— Ладно. Ступай.

Афонька поклонился воеводе и вышел.