— Да говаривал ли, дескать, на Любашке. Да?..

— Отвяжись. Говорено было про Любашку твою.

— А он чо?

— Кто он?

— Воевода. Чо он-то?

— Да почем знаю! Должно — уважит нуждишку…

Но что ни говорил ему Афонька, Мишка все тревожился. Все ему чудилось, что из его затеи ничего не будет. И уж очень волновался он, когда дня через три позвал его атаман.

— Чо, Мишка, — спросил он, когда казак предстал пред ним. — Слыхивал я, жениться хочешь?

— Верно то, атаман Михал Дементьич. Хочу.

— И невесту высмотреть успел?

— Насмотрел одну.

— Видел я ее. Ладная девка, ничо не скажешь, — Михаил Злобин с усмешкой глядел на казака. Мишке это не понравилось. «И чего лыбится», — подумал он.

— Чо там ладная, — буркнул он. — Девка как девка.

— Не скажи. Девка не иным в стать, хоть за сына боярского аль за атамана отдать, — Злобин хохотнул. — Ну ладно, Мишка, иди. Женись. Дело хорошее. — И атаман, не сказавши ни слова, пошел в сторону.

Мишке после этого стало тревожно. Уж не затеял ли чего атаман? Не сам ли Любашку взять за себя хочет? Да нет. У атамана жена есть уже. Так чо тогда он так его, Мишку, допытывал?

Незадолго до того времени, как воротные уже готовились запирать въезд в острог, пришел к Мишке десятник Афонька и велел:

— Слышь-ка, Мишка. Заутра в ране в караул собирайся, на вышку, в паре со мной пойдешь.

— Как в караул? — опешил Мишка. — Так ведь завтра…

— Знаю, чо будет завтра. А в караул велено идти тебе и мне. На воеводский наряд наш десяток идет. И нам на сей раз от воеводы велено на вышке дозором стоять.

— Да как же так? Почо наш десяток, а не иной? И невдаве мы в карауле по острогу были.

— Атаман так велел. Мол, нашему десятку с конной сотни быть в воеводском наряде.

— А я не пойду, — заартачился Мишка.

— Я те не пойду! — вскипел Афонька. — Плетей не отведывал еще! Ничо с твоей невестой не поделается. Воеводе ведомо про тебя.

Весь день протомился Мишка на дозорной вышке и больше глядел не по сторонам, а с острога глаз не сводил. Просился — отпусти, десятник, добегу быстро туда и обратно, сведаю, что там… Но Афонька сердился, не отпускал: приметят Мишку на остроге — быть наказанными и Мишке и еще боле Афоньке: зачем отпустил, устав службы нарушил.

Минула ночь. Мишка, только завиднелись сменщики, поднимавшиеся снизу по крутизне к дозорной вышке, кубарем скатился с вышечного верхотурья. Тут уж Афонька его не удерживал. Обсказал, как положено, старшему в дозорной паре, что в день ничего приметного не было, и в ночь ничего не учинилось, и не спеша отправился к острогу.

И только он дошел до посада и минул первые избы, как на него налетел Мишка: как был в дозоре, оружный. Не узнать было Мишку — почернел парень, глаза словно у порченого.

— Любки нет! — ухватил он Афоньку за плечо. — Слышь, десятник. — Любови-то нету. Отдали ее!

— Как отдали? Кому? — удивился Афонька. — Не могет того быть.

— Отдали, отдали, — твердил Мишка. — Приказные мне сказывали, — никого в малом городе из привезенных женок не осталось. А завтре, слышь, венчать станут всех единым разом.

— Да кому отдали?

— Не сказывают. Не ведаем, говорят, кому да кого — много было девок да баб, незнакомые все, разве, говорят, запомнишь… А подьячий, что запись вел по воеводскому наказу, тоже не сказывает. Говорит, мол, у воеводы опись та, а до воеводы не пущают. Как Любку сыскать? Помоги, десятник. Подьячий сказывал такое: сыщешь до завтрашнего полудня, у кого та девка, может и сговоришься с тем казаком, отступного дашь за нее али еще как. Любаву найти надобно.

Афонька задумался. Неуж обманули казака? А зачем? Иль кто воеводе поминок великий дал, чтоб, стало быть, девку эту заиметь? Обман получается. Не зря, видать, атаман Мишку не в черед с ним в караул услал. Негоже так-то, негоже.

Долго ходили Афонька с Мишкой по посаду и острогу, спрашивали. Побывали у всех, у кого невесты были, которых до завтрашнего дня развели по двое-трое по семейным посадским и служилым. Так поп велел, чтоб до свадьбы никто не согрешил. И самих невест видели. Но нигде Любашки не было.

Оставалась еще одна изба, посадского человека Куземки-скорняка, что с бабой своей не так давно на Красный Яр пришел. У него тоже была поставлена на ночь одна из привозных невест. Но была она, сказывали, высока и черна и имя ей было Матрена.

Мишка уж и не хотел идти. Но Афонька сказал:

— Идем.

Они пошли, и Матрена поведала им, что, когда все невесты были выведены из малого города, та девка, про которую они пытают, оставалась в приказной избе, с ними ни с кем не выходила. Это она точно помнит, потому как Любашка даже плакала и вроде бы кого-то ждала, но кого, — не сказывала. И еще там оставались, опричь приказных, какие-то служилые и о чем-то речь у них шла с подьячим и воеводой, но о чем, она, Матрена, не ведает — не до того ей было. С тем и пошли от нее Афонька и Мишка. Но весть была добрая. Стало быть, Любашка в малом городе: или на воеводском дворе, или в приказной избе. Но опять же был Мишка в приказной избе, и ему сказывали, что никого из девок в городе нет. Стало быть, на воеводском дворе ее нет.

— Стой, годи, Мишка. Дойду я до воеводы, — сказал Афонька. — Атамана нашего нет на остроге, съехал он, сказывают, к себе на заимку. Так я сам пойду. А ты побудь где. Я уж вызнаю у воеводы, чо там и как.

Афонька пошел на воеводский двор, а Мишка побрел невесть куда по острогу. И когда он шел, ему попался пьяный мужик Прошка. Завидев Мишку, Прошка, шатаясь, подошел к нему.

— Здоров, казак, будь! Ты это чо, в службу али со службы? — еле ворочая языком, спросил Прошка и, качнувшись, ухватился за Мишку.

— Отвяжись, — Мишка не любил пьяных и отпихнул Прошку, тот еле удержался на ногах. — От рожа пьяная.

— А не ты поил и не лайся, — ответил Прошка. Тут его опять качнуло, понесло вбок и он, чтобы не упасть, вновь ухватился за Мишку.

Тогда Мишка ухватил Прошку под локоть и поволок к заплоту у чьей-то избы.

— Сиди тут, — толкнул он Прошку, и повернулся, чтобы идти. Прошка грузно осел наземь.

— Не пихайся. Мне… атаман ваш чарку мне поднес. Миха, стало быть. Дем-м…н… — отчество атаманово Прошка как не силился, так и не смог выговорить.

Услышав про Михаила Злобина, Мишка повернулся к Прошке и, ухватив его за грудки, рывком поднял.

— Злобин, сказываешь, поднес? Не бреши!

— Ст-тану я б-брехать, — забубнил Прошка.

— А за чо это он тебе поднес, а?

— А т-тебе-то ч-чо?

— Сказывай, пьяная твоя душа, — и Мишка стал трясти Прошку так, что у того голова болталась из стороны в сторону. — Сказывай, я тебе ведро поставлю.

— Не-е… Не-е сс… кажу… Не-е велел он с-сказы-вать, — гундосил Прошка, глядя на него вприщурку одним глазом.

— Скажешь!

Мишка хотел уже ударить Прошку по пьяной харе, но тот вдруг засмеялся:

— Гы-гы. Гы! С-слышь, чо я т-тебе пов-ведаю…

— Ну, ну, — подторапливал его Мишка, тряся за плечо: Прошка уже, видать, совсем с пьяного зелья доходил и, того гляди, мог тут же заснуть, тогда его не добудишься, пока сам не проспится.

Но тут Прошка вдруг вроде бы очухался, подобрал слюни с губы рукавом и стал довольно складно сказывать, что атаман Михаил Злобин велел ему, Прошке, идти до малого города. Это было, стало быть, вчера, уже сумерки пали, — велел идти и ждать у приказной избы. И как он, Злобин Мишка, выйдет оттуда, то с ним будет девка. И ту девку надо отвести туда, куда он укажет, но чтоб Прошка никому про то не сказывал. За то атаман обещал поставить вина, сколь Прошкиной душе запонадобится, и еще деньгами сулился дать…

— А где девка? Как кличут ее? И где атаман Злобин? — снова затряс Мишка пьяного Прошку, который вдруг смолк.

— А М-михаил Де-емм-енть… — снова стал говорить, заплетаясь, Прошка. — Вот… А д-девка, Л-любка э-тта… — Прошка умолк, голова его стала клониться на грудь, глаза закатываться. С губ потянулись слюни.

Тут Мишка не вынес. Он ухватил Прошку за бороду.

— Где Любашка, сказывай. Не скажешь — дух из тебя выбью! — Мишка бешено глядел на Прошку. Тот вроде опять очухался.

— Пусти, черт скаженный. Больно…

— Где? — проревел Мишка и стукнул Прошку о заплот.

— Не дерись, окаянный. К сыну боярскому Самсонову Севостьяну на подворье свел я ее. Девку эту. Атаман сказывал, мол, ему в услуженье девка нужна, и воевода-де отдал ему ту девку. Девка здесь, а Михаил-то Де-менть-ич к себе уехавши, на заимку, Потом девку туды же сс-вез-зет. А она п-поке-да у Самсонова будет.

Мишка отшвырнул Прошку и вскочил на ноги.

— Сказывай, там ли она сейчас? — Он склонился над Прошкой. — Ну?!

— Там она, там. В подклети запертая сидит, — Прошка подобрался к заплоту, поджал ноги и прикрыл голову руками: вдруг Мишка полоснет саблей.

Вот оно чо атаман надумал. Ну нет! Этому не бывать. Не отдам Любашки. Хоть голову снесут — не отдам!

Мишка бросил Прошку и кинулся к дому сына боярского Самсонова.

Ворота в Самсоновском подворье были заперты изнутри на засов. Мишка забил в ворота.

— Кто там? — спросили из-за ворот. — Ты, Прошка? Вот я выйду!.. Сказано было — уходи и проспись…

Ворота раскрылись. В них стоял один из работников Самсонова. Увидев Мишку — глаза дикие, шапки нет — утерял дорогой, однорядка помята, волосы всклочены, — отпрянул в сторону.

— Ты кто таков? Стой!

Но Мишка, ничего не отвечая, ударил его пищальным ложем в грудь и тот упал. Мишка, перепрыгнув через него, кинулся к Самсоновой избе. «Стой! — неслось позади. — Воровство! Разбой!» Встречь Мишке кинулись еще двое, но он и их разметал по сторонам. И вот уже он у подклети. На двери, что вела туда, висел замок. Он взмахнул пищалью и единым ударом снес его, отбросил пищаль и, рванув дверь, крикнул:

— Любашка! Это я, Мишка! Любашка! Здесь ты?

— Здесь, отыми меня от них, — глухо раздалось из подклетной теми.

— Любаш… — но тут на Мишку налетело сзади несколько человек. Его ударили по голове, и он без памяти свалился. А когда открыл глаза, то руки, у него были крепко скручены, а сам он лежал посередь двора и на голову ему лили из ушата воду.