Г. Бебутов в письме В. Е. Кузнецовой от 18 июня 1983 г. затрагивал вопрос о фольклоризации Есенина-человека: «Советую заглянуть в вышедшую в 1937 году книгу “Сказания” сказительницы Северного края Марфы Семеновны Крюковой. Нет ли в этой книге сказания о Есенине? Не помню. Вообще интересно собрать фольклор, связанный с Есениным». [2183] В указанном сборнике нет «новины» о Есенине (ибо не владевшая грамотой сказительница увлекалась личностями вождей и полководцев, покорителей Северного Ледовитого океана, о которых она узнавала по радио и от литературных помощников; писатели не входили в круг ее интереса); в книге помещены «Сказание о Ленине», «Чапай» и «Поколен-борода и ясные соколы».

Л. Карохин без ссылки на источник привел упоминание о двух случаях импровизации в духе фольклорного сказительства, где в числе персонажей фигурировал Есенин. Первый случай: «Однажды на новоселье личного шофера Д. Н. Ломана, старшего унтер-офицера Геогрия Павловича Костюка, где побывал Сергей Есенин, Сладкопевцев рассказал придуманную им историю некоего монастыря, где игуменом был Николай Клюев, а послушником Сергей Есенин». [2184] Такая фактологическая основа хотя и не существовала в действительности, однако оказалась художественно правдивой, ибо опиралась на всеобщее восприятие современниками Клюева как старообрядца с характерной внешностью («ладожским дьячком» вывел его Есенин в стихотворении 1924 г. «На Кавказе» – II, 109), на осведомленность о его скитаниях по монастырям и сельское прозывание Есенина Монахом.

Второй упоминаемый Л. Карохиным случай фольклоризации фигуры Есенина подан в жанре народной сказки, персонажем которой выведена необыкновенная волшебная птица, подобная Финисту – ясному соколу или Жар-птице: «…Сладкопевцев рассказал и изобразил сказку об ожившей птице Гамаюн на известном рисунке Васнецова. В роскошном хвосте птицы каждое из перьев имело свое имя: золотое перо – Клюев, серебряное – Есенин, медные перышки – все остальные гости, пришедшие на новоселье Георгия Костюка». [2185]

Признаком фольклоризации устного произведения является не только сюжетность, но и форма его подачи – с типичной и хорошо отработанной мимикой, изменением голоса при передаче речений разных персонажей и, наконец, включенность текста в цепочку себе подобных в процессе рассказывания. Что касается сюжета, то он перекликается с карикатурой А. Д. Топикова «Краса – Сирины-пииты», приложенной к фельетону «Краса» Л. Рейснер (за подписью Л. Храповицкий) в журнале «Рудин» (1915, декабрь, № 1), на которой изображены сидящие на одной ветке птицы разных пород с лицами известных писателей: С. М. Городецкий – попугай, Н. А. Клюев – сова, А. М. Ремизов – снегирь и С. А. Есенин – воробей.

Из воспоминаний Е. И. Студенцовой, В. В. Сладкопевцев стал директором Школы сценического искусства (бывших Петровских курсов) в 1915–1916 учебном году и в начале 1916 г. привел на урок Клюева и Есенина, и последний неоднократно посещал преподавателя. Есенин присутствовал 11 декабря 1916 г. на «Вечере бытового русского искусства» с участием В. В. Сладкопевцева. Е. И. Студенцова описывала вечер:

...

Сладкопевцев В. В. не читал свои рассказы. Он их импровизировал. Их записывали потом. Для нас его исполнение было наглядным уроком выразительного чтения. Кто слушал его – не мог уже плохо читать. Трудно передать форму его чтения. У него не было никакой напевности в голосе, не было никакой театральной игры. Он говорил естественно и просто. Несмотря на то, что я сосредоточилась на том, как он читает, через несколько минут я уже не видела его. Передо мной, как в кино, проплывали картины его рассказов. [2186]

До того Есенин уже встречался с В. В. Сладкопевцевым на концерте по случаю посещения императрицей Александрой Федоровной и ее дочерьми лазарета при строительстве Федоровского собора в Царском Селе 22 июля 1916 г. По свидетельству сына полковника Д. Н. Ломана, «во время беседы императрицы с ними ей были преподнесены сборник стихов Есенина “Радуница” и сборник рассказов Сладкопевцева» [2187] (комм.: IV, 392).

К указанному времени В. В. Сладкопевцев был известным преподавателем сценического мастерства и голосоведения, исследователем образования речевого потока в человеческом организме и правильного звукоизвлечения, автором книг: «Стихотворения» (Тамбов, 1896), «Искусство декламации» (СПб., 1910) и «Мои рассказы: В 2 т.» (СПб., 1912–1914; 3-е изд. М., 1915).

О. Е. Воронова в личной беседе с нами в начале 2000 г. обратила наше внимание на интересную и новую проблему сотворения околофольклорных преданий вокруг имени Есенина литературной интеллигенцией и исследователями-любителями его творчества. В качестве примера О. Е. Воронова порекомендовала прочитать под углом выборки недостоверного и фольклоризованного материала книгу Станислава и Сергея Куняевых «Сергей Есенин» (М., 1995 и переиздание), в которой без указания на первоисточник приведены выдержанные в духе народной афористичности высказывания, приписываемые поэту (отсутствие сносок – требование издательства и закон жанра).

В фольклорной стилистике выдержано высказывание Есенина, обращенное к Пастернаку в ответ на колкую реплику при споре двух поэтов, приведенное в воспоминаниях Рюрика Ивнева: «Но я знаю также и то, что наши потомки будут говорить: “Пастернак? Поэт? Не знаем, а вот траву пастернак знаем и очень любим”». [2188] Варьирующимся повторением этой фразы, другим ее вариантом выглядит аллегорическое суждение Есенина в разговоре с Н. Н. Асеевым: «Никто тебя знать не будет, если не писать лирики… А без славы ничего не будет! Хоть ты пополам разорвись – тебя не услышат. Так вот Пастернаком и проживешь!». [2189]

Среди немногих фольклоризованных литературных фигур Есенин представляет особенный историко-культурный феномен, вобравший в себя архетипы национального характера – инока, босяка, странника. [2190] Одновременно, как полагает О. Е. Воронова, Есенин интересен как выразитель русского народного самосознания, явление сверхлитературного порядка, что во многом объясняет специфику крестьянской психологии, веры и мировосприятия. Поэт стал культурным знаком русской ментальности и объектом мифологизации и фольклоризации, подвергся своеобразной «народной канонизации». [2191] Вместе с тем нельзя отбрасывать тезис о том, что Есенин – яркая индивидуальность, самобытная личность, и поэтому неправомочно возводить абсолютно все проявления его натуры к типичности «русского национального характера» и тем более к архетипичности «широкой славянской души».

«Поэтический венок» Есенину как разговор с фольклорным кумиром

В какой-то степени фактом «сотворения кумира», восходящим к особенностям народного менталитета и предусмотренным уже в Библии, можно считать огромное, просто невообразимое число обращений профессиональных и самодеятельных поэтов к личности Есенина.

Развитие есенинского творчества вширь русской литературной культуры началось уже при жизни писателя и продолжается до сих пор. Наблюдаются магистральные направления творческого общения последователей и почитателей Есенина: во-первых, с его творчеством; во-вторых, с фигурой самого поэта. Можно вычленить основные «есенинские» линии:

1) прямые диалоги с поэтом, созданные в форме письма, с посвящениями адресату, с непосредственными обращениями к нему;

2) отклики на конкретные произведения Есенина, полемика с ними или продолжение его лирической мысли;

3) образные переклички с поэзией Есенина, перепевы его мотивов;

4) пародии на стихотворения поэта;

5) переделки стихотворных сочинений Есенина для творческого самовыражения, придание им нового смысла, иногда парадоксально-новаторского, не предусмотренного классиком;

6) аллюзии на есенинские строки с превращением их в аргументы для доказательности собственной мировоззренческой и художественной позиции;

7) явная и скрытая цитация отдельных стихов Есенина в прозаических текстах журналистов и любителей изящных искусств, в заглавиях статей и даже использование их на рекламных щитах и в видеороликах;