Известно, что уже при жизни Есенина, в 1924 году, был выпущен плакат «Ленинизм», на котором под рисунком напечатаны в несколько видоизмененном виде строки из поэмы «Гуляй-поле». [2172] Опубликованная в № 12 за 1968 г. журнала «Молодая гвардия» статья Святослава Котенко озаглавлена «Хочу видеть этого человека» [2173] – неполной строкой-рефреном из монолога Хлопуши из поэмы «Пугачев» (ср.: III, 29, 31). Есенинской строкой назвал А. П. Платонов рассказ «Мой луговой Иордань».
Есенин, пожалуй, один из немногих писателей, чьи творчество и сама личность подвержены фольклоризации и «олитературиванию» не только в народной среде, как это обычно и происходит, но и среди поклонников его поэзии, своеобразных любителей-почитателей, а также противников. Начальное звено процесса фольклоризации было выковано газетчиками еще при жизни Есенина. Об этом вскоре поведал его друг А. Б. Мариенгоф на примере Новочеркасской газеты: «Газета сообщила неправдоподобнейшую историю имажинизма, “рокамболические” наши биографии и под конец ехидно намекнула о таинственном отдельном вагоне, в котором разъезжают молодые люди, и о боевом администраторе, украшенном ромбами и красной звездой». [2174] Показательно то, что вымышленный текст, выдержанный в почти фольклорном духе, оказался более действенным, чем жизненная правда: «В Новочеркасске после громовой статьи местной газеты за несколько часов до начала – лекция запрещается». [2175]
Ныне фольклоризуются даже концепции ученых-филологов, спускаясь в рабоче-крестьянские и «околонаучные» слои технической интеллигенции. Благодатным «проводником» становится народное Есенинское общество «Радуница», члены которого дружно посещают всевозможные научные конференции, проводят чтения и распространяют информацию по цепочке, иногда по вполне народному способу «испорченного телефона».
Так, фольклорным моментом, бытующим среди есениноведов, стал доклад киевского исследователя Л. А. Киселевой на конференции в ИМЛИ РАН в 1995 г. в честь 100-летия со дня рождения Есенина. В своем докладе Л. А. Киселева остроумно подметила совпадение распространенного количества главок церквей с числом домишек в есенинском стихотворении «Край ты мой заброшенный…» (I, 60–61); это число – пять – трудно возводить к автобиографической реальности, ибо родное с. Константиново насчитывало сотни домов (хотя какой-либо окрестный хутор вполне мог состоять именно из пятерки дворов). И все-таки число «пять» символично и находит параллель в церковном пятиглавии, которое в народном понимании объяснялось поклонением Христу и четырем канонизированным евангелистам.
Край ты мой заброшенный,
Край ты мой, пустырь.
Сенокос некошенный,
Лес да монастырь.
Избы забоченились,
А их всех-то пять.
Крыши их запенились
В заревую гать.
Под соломой-ризою
Выструги стропил,
Ветер плесень сизую
Солнцем окропил (I, 60–61).
Так вот, в экскурсионном автобусе, направившемся из Москвы как раз в Константиново, кто-то из членов «Радуницы», присутствовавших на конференции, стал пересказывать мысли Л. А. Киселевой как услышанные где-то, витающие в воздухе, правдивые и не требующие доказательств, напрочь забыв про авторство этой интересной гипотезы. Когда мы обратили внимание самой Л. А. Киселевой на такую почти народную интерпретацию ее высказывания, исследовательница улыбнулась и сказала, что рада тому, как доклад «спускается» в народ и там фольклоризуется, обрастает новыми нюансами и домыслами.
Современный иностранный исследователь И. Ч. Варга написал о феномене фольклоризации фигуры поэта: «Величайший русский поэт метаморфозы – Сергей Есенин (1895–1925). До сегодняшнего дня его образ и творчество окружает нимб и теневая сторона легенд. Чудеснее сказки действительность в том, как начал Есенин и, воспев свою судьбу, занял достойное место в русской литературе». [2176] Из статьи самого филолога легко извлекается образчик рождения «слухов и толков» о поэте. Казалось бы, библиофилам следует заняться поисками неизвестной книжицы Есенина, о которой сказано: «Второй сборник “Синева” увидел свет в начале 1918 года», и далее – «Он пишет в “Синеве”…». [2177] Однако только неточный перевод породил будто бы утраченный сборник, каким в действительности оказывается «Голубень», вышедший из печати в эсеровском издательстве «Революционный социализм» в промежуток с 16 по 22 мая 1918 г. [2178]
Еще один пример – домысливание в «мифологическом ключе» сути жизненных событий Есенина, стремление придать им знаковый характер, надежда уловить в биографии поэта ниспосланную свыше символичность. Лариса Сторожакова выстраивает цепочку переплетений «жизнетекстов» двух друзей – Есенина и Мариенгофа – и усматривает роковую линию «магических чисел»: «Есенин, его страшная гибель – об этом, конечно, говорили в доме <А. Б. Мариенгофа> много… Семнадцати лет Кирилл Мариенгоф покончил с собой. Так же, как и Есенин. <…> 31 декабря поженились Мариенгоф с Никритиной. 31 декабря Есенина хоронили на Ваганьковском кладбище. На Богословском переулке жили они в Москве. На Богословском кладбище Мариенгофа и Никритину похоронили. Случайностей не бывает» [2179] 1.
Как на Руси и во всем мире существуют культовые места, к которым совершаются религиозные паломничества, так и с. Константиново стало объектом особо пристального внимания. Издалека туда направляются не только экскурсии, но там проводятся фольклорные, диалектологические и ботанические практики: студенты Рязанского пединститута изучали на родине Есенина не только крестьянский быт и народную поэзию, но и растительность приокской местности. [2180] В Константинове также ходят «слухи и толки» о заезжих людях. Гостеприимно распахивала двери своего дома для ночлега путников Мария Яковлевна Есина и охотно делилась мифологизированными воспоминаниями о прежних постояльцах: среди них литературовед и издатель из Челябинска Алексей Леонидович Казаков; какая-то женщина, приезжавшая лечить сына народными средствами, и др.
Приезжие почитатели творчества Есенина заставали у М. Я. Есиной почти ту же картину, что и при жизни поэта: это обшитая тесом рубленая бревенчатая изба со старинной типичной планировкой, с присоединенным к ней через сени крытым двором, с расположенным в нем насестом для кур, оберегаемым металлическим крестиком, с деревянными санками и плетеными корзинами, с жерновом от ручной мельницы у порога, с яблоневым садом с «осенней полосаткой» (правда, в есенинское время сад имелся лишь в барской усадьбе). В одну из воскресных ночей в сентябре 2000 г. по совету священника Константиновской церкви Казанской иконы Божией Матери у М. Я. Есиной остановились четыре студента Московского литературного института, которые добирались до села на попутных машинах, ужинали черным хлебом и предложенными хозяйкой яблоками, а наутро в благодарность принесли много ведер свежей воды.
О «фольклорном возрасте» Есенина как «неокультурного героя» ХХ века
Как-то на заседании Есенинской группы ИМЛИ РАН в начале 2001 г. Ю. Л. Прокушев рассказывал, когда литературоведы заинтересовались изучением биографии Есенина, то в Константинове отыскалось куда большее число есенинских одноклассников, чем составляло реальную наполняемость класса (даже с учетом уменьшения количества учеников, их отсеивания в процессе учебы): почти каждый современник поэта, приблизительно равный ему по возрасту, стремился быть его однокашником хотя бы в своих романтизированных воспоминаниях!
В фольклоре по-своему решается вопрос о возрасте. Известно, например, что в быличках о встрече человека с мифологическим персонажем и проникновении в потусторонний мир время замедляется: на земле порой проходят десятилетия, а герою кажется, будто он отсутствовал трое суток или даже несколько часов. В подобном фольклорном ключе рассуждала Н. Д. Вольпин в своих воспоминаниях о Есенине: «А Сергей… Думаете, он старше вас <Мариенгофа> на два года, меня на четыре с лишком? Нет, он старше нас на много веков! <…> Нашей с вами почве – культурной почве – от силы полтораста лет, наши корни – в девятнадцатом веке. А его вскормила Русь, и древняя и новая. Мы с вами россияне, он – русский». [2181] Н. Д. Вольпин показывает вообще типичность (даже архетипичность) восприятия личного возраста через постижение культурно-исторического времени: «Рассуждая так, я несколько кривила душой: умолчала, что кроме “девятнадцатого века” во мне живет и кое-что от древних культур, от Ветхого Завета, которого добрую половину я в отрочестве одолела в подлиннике. Далеко ли ушли в прошлое те годы, когда мне чудилось, что я старше своих гимназических подруг на две тысячи лет?». [2182]