Действительно, наблюдалось привлечение имажинистами фигуры Диогена и «диогеновых рецептов», что, конечно, было известно и Есенину, ценившему жест как дополнительное по отношению к слову средство выразительности:

...

Великий циник говорил: «Если кто-нибудь выставляет указательный палец, то это находят в порядке вещей, но если вместо указательного он выставит средний, – его сочтут сумасшедшим». [1647]

Основы кинизма как философской системы явлены в устных выступлениях и письменном наследии Антисфена, Диогена Синопского, Кратета и других, составивших собственно «киническую литературу» с присущей ей сатирическим отражением мира. К имени прославившегося творца сатиры Мениппа из Гадар восходит жанр «мениппеи», доживший до сегодняшнего дня. [1648] М. М. Бахтин выделил ведущие черты жанра:

...

Для мениппеи очень характерны сцены скандалов, эксцентрического поведения, неуместных речей и выступлений… «неуместное слово» – неуместно или по своей цинической откровенности, или по профанирующему разоблачению священного… Мениппея наполнена резкими контрастами и оксюморонными сочетаниями… любит играть резкими переходами и сменами, верхом и низом… [1649]

Однако бытовое поведение Есенина и других имажинистов далеко отстояло от этических норм киников. Да и современная Есенину трактовка цинизма вылилась совсем в иное толкование – как «некая вседозволенность, достижение своекорыстных целей любыми средствами, когда зло становится сознательной линией поведения, когда имеет место тотальное расхождение между словом и делом, демагогия, лицемерие и ханжество, когда личная выгода отменяет все высокие и священные человеческие идеалы. [1650]

По мнению И. В. Павловой, «в имажинизме мы имеем дело скорее с “облагораживающей” экзистенциальной трактовкой цинизма, а именно: это способ выживания, приспособления, а также протест слабой, страдающей, одинокой, рефлексирующей личности против враждебного бытия, единственный “подвиг”, на который она оказывается способной». [1651] Более того, «в обобщенном и отшлифованном историей виде опыт античных киников (так сказать, сформированная мифология о киниках) оказал существенное влияние на последующую культуру, например, на такие формы христианского аскетизма, как странничество и юродство». [1652]

Древнегреческий крылатый конь

Образ мифологического древнегреческого крылатого коня, родившегося из капель крови убитой Персеем горгоны Медузы, вознесшегося на Олимп и доставляющего там гром и молнии Зевсу, уже без прямого называния его Пегасом, возникает в стихотворении «Поэтам Грузии» (1924). Там образ Пегаса звучит в контексте обращения всадника к удилам, с помощью которых он управляет стихами, исполненными в античном размере поэтической строки и строфы:

Писали раньше

Ямбом и октавой.

Классическая форма

Умерла.

… Я вновь ей вздернул

Удила (II, 110).

Интересно, что конь, взнузданный поэтом, чтобы вознестись на нем на вершину искусства, снижен с образа иноэтнического Пегаса до отечественной кобылы в стихотворении «Мой путь»: «Как раньше // К славе привела // Родная русская кобыла» (II, 164). А вообще у Есенина образ коня многогранен и носит разные названия: конь казацкий (III, 184), красный конь (II, 75), белый конь (III, 161), мерин, лошадь (II, 175), кляча (III, 159), подохлая кобылятина (II, 175), красногривый жеребенок. Имеются даже «конские» эпитеты: маленькая поэма «Кобыльи корабли», коллективный сборник «Конский сад» (1922). «Стойлом Пегаса» назвал Есенин и его друзья-имажинисты открытое ими и оформленное художником Г. Б. Якуловым литературное кафе в Москве (ул. Тверская, 37). А. Б. Мариенгоф в «Романе без вранья» (1927) писал: «Было у нас, у имажинистов, в годы военного коммунизма издательство свое, книжная лавочка и “Стойло Пегаса”». [1653]

Линия мифологического коня возведена Есениным к древнейшим классическим культурам мира, среди которых на первое место он ставил античность, и прочерчена в «Ключах Марии» (1918): «Конь как в греческой, египетской, римской, так и в русской мифологии есть знак устремления, но только один русский мужик догадался посадить его к себе на крышу, уподобляя свою хату под ним колеснице» (V, 191). (См. также главу 13.)

Реликты античной культуры

Есенин был знаком с трудами античных историков и, естественно, обращал особо пристальное внимание на те фрагменты научных сочинений, в которых запечатлен и проанализирован быт народов, расположенных на территориях будущей России. Разыскания в области античной истории Есенин производил, чтобы решить собственные теоретико-художнические задачи: в частности, постигнуть взаимовлияние утилитаризма и эстетики. Так, в статье «Быт и искусство» (условно 1920) Есенин приводил суждение древнегреческого логографа – «отца истории» Геродота (ок. 484/485 – 423 гг. до н. э.) о целесообразности обычаев и костюма скифов, представлявших собою «буйное, и статное, и воинственное племя» (V, 215). К теме скифов, модной в связи с теориями скифства и панславизма в начале ХХ века (ср. «Скифы» А. А. Блока, 1918), Есенин возвратился в письме к Иванову-Разумнику в мае 1921 г. о сущности литературы: «Не люблю я скифов, не умеющих владеть луком и загадками их языка. Когда они посылали своим врагам птиц, мышей, лягушек и стрелы, Дарию нужен был целый синедрион толкователей. Искусство должно быть в некоторой степени тоже таким» (VI, 126).

Некоторые античные понятия Есенин преобразовывал на свой лад, вероятно, из-за стремления к большей выразительности и оригинальности (в незнании поэта упрекать не следует, ибо в другом тексте то же самое слово употреблено в привычном смысле): сравните в разных произведениях – «… или кануть отзвеневшим потоком в море Леты» (V, 212) и «Русский символизм кончился давно, но со смертью Брюсова он канул в Лету окончательно» (V, 227). В древнегреческой мифологии Лета – дочь богини раздора Эриды, персонифицированная в реку забвения в царстве мертвых. [1654]

Есенин имел возможность путешествовать по миру с посещением европейских топосов, сохранивших реликты античной культуры. Поэт заезжал в Рим; известно его письмо об этом: «Завтра из Венеции еду в Рим…» (VI, 147).

В серии очерков «Железный Миргород» (условно 1923) Есенин, воочию лицезревший развалины античных храмов и театров, полемизирует с типичным жителем механизированных Соединенных Штатов Америки (точнее – воспринимает его мнение как нонсенс), в чьем понятии о мире отсутствует духовность: «Слушайте, – говорил мне один американец, – я знаю Европу. <…> Я изъездил Италию и Грецию. Я видел Парфенон. Но все это для меня не ново. Знаете ли вы, что в штате Теннесси у нас есть Парфенон гораздо новей и лучше?» (V, 172). Парфенон – главный храм Афины (девы – «парфенос»), находившийся в Акрополе.

Традиция строить здания и (или) давать им названия по примеру античных существовала не только в США, но и в Российской империи (и по наследству – в советских республиках). Есенин во время своего пребывания на узбекской земле в г. Ташкенте в 1921 году выступал в «Колизее» (затем переименованном в концертный зал им. Я. М. Свердлова). [1655]

По приплытии к американскому Элис-Аленду Есенин обратил внимание на Статую Свободы, исполненную в античном духе. Тогда он ощутил ее как нелепость, что и отразил в «Железном Миргороде»: «…мы взглянули на статую свободы и прыснули со смеху. “Бедная, старая девушка! Ты поставлена здесь ради курьеза!” – сказал я» (V, 164). Очевидно, такое восприятие монумента было подготовлено в России заранее, задолго до путешествия в США.

Дело в том, что аналогичную Статую Свободы Есенин постоянно лицезрел в Москве, где она была установлена вскоре после Октябрьской революции, и однажды даже предложил розыгрыш: