...

Ты, Николаша, приколоти к памятнику «Свобода», что перед Моссоветом, здоровенную доску: « Имажинисту Николаю Эрдману » – «На памятнике-то женщина в древнеримской рубахе, – задумчиво возразил Эрдман. – А я как будто мужчина в брюках». [1656]

В коллективном сценарии М. Герасимова, С. Есенина, С. Клычкова и Н. Павлович «Зовущие зори» (условно 1918) упомянуто изваяние Свободы как ориентир коммунистического будущего и провозглашено устами пролетариата: «…мы будем плясать на зеленых лугах танцы грядущего вокруг Статуи Свободы» (V, 259). Организация деловой жизни в утопическом государстве устроена по античному подобию: занятия происходят «в студии живописи» и «в студии скульптуры», после чего «они возвращаются в мраморную залу» (V, 258). Попутно заметим, что в коллективном произведении Есенин проявил себя в жанре утопии .

Безоценочное представление об античности как об окаменелой древности, с одной стороны, и как о сокровищнице вечных мотивов и образов – с другой, сквозит в высказывании Есенина о тончайшей грани между искусством как результатом и творчеством как процессом: «Искусство – Антика; оно живет тогда, когда линии уже все выисканы, а творчество живет в искании их» (V, 238). Заметим, что на рубеже XIX–XX веков в России бытовало определение «антик» – ‘необычный человек, оригинал’. Известны «Русские антики (Из рассказов о трех праведниках)» – первоначальное название «Однодума» Н. С. Лескова (в газете «Еженедельное новое время», 1879, № 37/38, 39), а творчество этого писателя Есенин высоко ценил.

Атланты и музы современности

Есенин в метафорическом плане использует знаменитые знаки первотворения Вселенной, в конкретно-художественном воплощении взятые из античной мифологии и затем относимые к «вечным образам»: «…и броненосцы громадными рычагами, как руками великанов, подымают их и сажают на свои железные плечи» (V, 273). Возможно, этот образ был навеян Атлантом – древнегреческим титаном, мощной силы которого хватало, чтобы после поражения в титаномахии поддерживать небесный свод на крайнем западе близ сада Гесперид. [1657] Скульптурные фигуры «атлантов», поддерживающих балконы и всяческие карнизы «доходных домов» и особняков, Есенин видел в Санкт-Петербурге. Близкая идея поддержания земного шара содержится в стихотворении «Отчарь» (1917):

И горит на плечах

Необъемлемый шар!.. (II, 38).

В книге Г. Шваба «Мифы классической древности» (М., 1916) на стр. 115 помещена фотография скульптуры Антея, который, нагнув голову, держит на плечах огромный шар; а на стр. 113 рассказывается о Геракле, вступившем в Либии «в борьбу с могучим гигантом Антеем, сыном Земли; он был непобедим, так как мать удваивала его силы всякий раз, как он касался земли или, опрокинутый, падал на нее». [1658] Весьма вероятно, что на Есенина, в библиотеке которого имелась эта книга, произвело незабываемое впечатление изображение Антея и описание его судьбы, что и нашло косвенное отражение в поэтических строках.

В фольклоре с. Константиново Рязанского у. и губ. имелись свои гиганты. Так, там бытовала быличка о появлении голого замерзшего великана-лешего у овина в момент его растапливания [1659] (см. подробнее в главе 5).

Показательно, что обилие античных образов и имен сосредоточено в главах очерка «Железный Миргород»; вероятно, с их помощью Есенин вознамерился продемонстрировать огромную разницу между новейшей цивилизацией (с электричеством и железобетоном как ее главными показателями) и утраченной культурой красоты человеческого духа. Невероятное смешение античных форм с промышленным прогрессом заметно в США: «…там около театра на вращающемся электрическом колесе танцует электрическая Терпсихора…» (V, 169).

Из девяти древнегреческих муз в сочинениях Есенина по имени названа лишь Терпсихора – муза танца; однако обобщенный образ непоименованных муз (при отсутствии эффекта сопричастности) дан в стихотворении «Ленин» (1924):

И вот он умер…

Плач досаден.

Не славят музы голос бед.

Из медно лающих громадин

Салют последний даден, даден (II, 146).

Музы здесь противопоставлены иным «производителям шума» – плакальщикам и военным орудиям.

Подразумеваемая конкретика поэтической музы, к которой стремится стихотворец, позволила Есенину в стихотворении «Мой путь» (условно 1925) представить древнегреческую богиню безымянной и замыслить под ее покровительством жизненный путь, ведущий через творчество к славе, материализованной в памятнике поэту:

Тогда в мозгу,

Влеченьем к музе сжатом,

Текли мечтанья

В тайной тишине,

Что буду я

Известным и богатым

И будет памятник

Стоять в Рязани мне (II, 161).

Примерно в 1918 году Есенин набрасывает и зачеркивает поэтические строки (написанные в античном размере – пятистопным гекзаметром), в которых, тем не менее, совершенно русифицирует музу, изображая ее странницей, ищущей приют у крестьянки: «[<В> осень холодную муза, бродя по <дорогам>,] // [<В> сельскую избу к крестьянке погреться <зашла>]» (VII (2), 69 – см. главу 3). Но уже раньше, в 1917 г. Есенин создал стихотворение с обращением к Музе и с ее образом, выведенным уже в первой – заглавной – строке «О муза, друг мой гибкий…» (I, 134).

Тема «Exegi monumentum»

Из античности идет и тема Exegi monumentum (начатая древнеримским поэтом Квинтом Горацием Флакком, 65 – 8 гг. до н. э.) с попыткой примерить на себя возможность заслужить у народа памятник собственной персоне. Под воздействием пушкинского «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» (1836) с латинским эпитетом из оды Горация «К Мельпомене» фабула претворилась у Есенина в ситуацию беседы с памятником великому поэту на Тверском бульваре в Москве со строками «Чтоб и мое степное пенье // Сумело бронзой прозвенеть» (I, 203 – «Пушкину», 1924). До Пушкина на тему Горациева памятника писал М. В. Ломоносов «Я знак бессмертия себе воздвигнул…» (1747).

Имя Квинта Горация Флакка было хорошо известно Есенину. В черновом автографе «Ключей Марии» (ИМЛИ) он сослался на этого поэта в доказательство суждения о тривиальности человеческого, пусть даже творческого мышления, особенно по части конструирования нового: «Еще Гораций Флакк говорил о том, что “к человеческой голове приделать рыбье туловище, а вместо рук прикрепить хвостами двух змей возможно всякому”» (V, 294).

Художник Ю. П. Анненков вспоминал шутливую переделку темы Горациева памятника в ресторанной версии, и участником спонтанной литературной дискуссии становился Есенин:

...

«Пробкой» называлась бутылка вина, так как в живых оставалась только пробка: вино выпивалось, бутылка билась вдребезги.

Я памятник себе воздвиг из пробок,

Из пробок вылаканных вин!..

Нет, не памятник – пирамиду!

И, повернувшись ко мне: «Ты уверен, что у твоего Горация говорилось о пирамидах? Ведь при Горации пирамид, по-моему, еще не было?». [1660]

«Античные фигуры» ХХ века

Сам Есенин воспринимался некоторыми современниками как яркая античная фигура, персонаж классической мифологии. Так, Н. Д. Вольпин в воспоминаниях рассуждала, ссылаясь на характерные манеры поэта: «Нет, уж лучше пусть смотрит Нарциссом в зеркало на свои ржаные волосы, любовно их расчесывая, чем эта въевшаяся в душу мысль, будто все вокруг ненавидят его!». [1661] К мысли о представлении Есенина мифологическим Нарциссом Н. Д. Вольпин возвратилась еще раз: «…по-прежнему видеть не могу его самолюбование перед зеркалом. В моих глазах он “безлюбый Нарцисс”. И я подозревала: он знает это сам, и это его гнетет». [1662] Н. Н. Никитин описал свое восприятие поэта также в античном ключе: «Вот каким был Есенин. С тех пор я и поверил в миф, что за песнями Орфея шли даже деревья». [1663]