Античные боги и мифология земного шара

Однако Есенин не использует великие имена античной цивилизации как самоцель. Поэт ведь не историк античности и даже не последователь античной поэтической традиции, не сочинитель «по древнегреческим и римским мотивам». На примере «Ключей Марии» (1918) особенно наглядно выступает соположение родной русской культуры с античной, введение России при помощи античности в единый мир общечеловеческих ценностей. Для Есенина древнерусские божества и книжники оказываются равноценными с античными, а олицетворение стихий природы построено по общему принципу: «Обоготворение сил природы, выписанное лицо ветра именем Стрибога или Борея в мифологиях земного шара есть не что иное, как творческая ориентация наших предков в царстве космических тайн» (V, 199 – «Ключи Марии», 1918). В статье «Быт и искусство» (условно 1920), продолжающей и развивающей эстетические взгляды Есенина, поэт выстраивает подобную параллель уже не самостоятельно и прямолинейно, но с негласной опорой на «Весеннюю грозу» (1828) Ф. И. Тютчева: «Отсюда Даждьбог, дающий дождь, и ветреная Геба, что „Громокипящий кубок с неба, // Смеясь, на землю пролила“ (V, 218). В этой художественной зарисовке изображается, как Геба, в древнегреческой мифологии богиня юности, исполняет роль виночерпия на пирах богов на Олимпе и потому возникает грозовой дождь.

Есенин равно пользовался античными и восточнославянскими мифологическими образами иногда с целью идентификации иноземного божественного персонажа с родным (по народному выражению, известному поэту, для перевода «на язык родных осин» [1638] ); иногда независимо друг от друга в разных произведениях, создавая контекстуальные синонимические образы. Сравните: «И дымом пушечным с « Авроры » // Взошла железная заря» (IV, 200) и «Привет тебе, жизни денница !» (III, 164).

Еще один образчик свободного сопоставления Есениным классических памятников мифологии и литературы разных времен и народов с обязательным упоминанием шедевров античности по принципу единства образного восприятия Вселенной также дан в «Ключах Марии»:

...

На этом образе построены почти все мифы от дней египетского быка в небе вплоть до нашей языческой религии, где ветры, стрибожи внуци, «веют с моря стрелами», он пронзает устремление почти всех народов в их лучших произведениях, как «Илиада», Эдда, Калевала, «Слово о полку Игореве», Веды, Библия и др. (V, 199).

Есенин был убежден, что античные имена служат мерилом общемировых ценностей, и поэтому привлекал их в свое оправдание в сменившихся исторических условиях, перед новым политическим строем. Так, в «Предисловии» (1924) он писал о сопоставлении персонажей христианской культуры с древнеегипетскими и древнегреческими богами: «…но все эти собственные церковные имена нужно так же принимать, как имена, которые для нас стали мифами: Озирис, Оаннес, Зевс, Афродита, Афина и т. д.» (V, 223). Из приведенных Есениным пяти мифических имен три последних имеют отношение к Древней Греции. Интересно, что поэт избрал древнегреческую огласовку имени Озирис (Осирис; Усир – егип.), древнеегипетского бога производительных сил природы и подземного мира. Зевс («светлое небо») – верховное божество из третьего поколения, отец богов и людей, сын Кроноса и Реи, восседает на Олимпе. [1639] Афина – «совоокая» богиня мудрости в государственных делах и справедливой войны, дочь Зевса и Метиды, родившаяся с воинственным кличем и в полном боевом вооружении из отцовской головы, покровительница змей и дарительница красоты и стати, дева-воительница и охранительница града. [1640]

Сам понятийный аппарат Вселенной со многими лексемами заимствован из древнегреческого языка и широко применяется в творчестве Есенина: космос, Водолей, Аврора, Борей и др. В «Ключах Марии» сказано: «Буря наших дней должна устремить и нас от сдвига наземного к сдвигу космоса» (V, 210). Из слов Есенина, приведенных в воспоминаниях Н. Д. Вольпин, видно, что поэт приравнивал художественное произведение к акту мифологического творения: «А это не образ – это рассказ, “фельетон” – “сотворение мифа”». [1641]

Несмотря на некоторую «легкокасательность» вовлечения античных имен, образов и понятий в свое творчество, Есенин все-таки выступает как знаток античности, у которого в сочинениях разбросаны многочисленные древнегреческие реалии в качестве примеров разного свойства. В тех же «Ключах Марии», опираясь на эпизод из античной мифологии, Есенин советует определять глубинную сущность человека «по возрасту души, ибо убеленный сединами старец иногда по этому возрасту души равняется всего лишь пятнадцатилетнему отроку, которого за его стихи Феб приказал выпороть» (V, 204; тут аллюзия на начало «Эпиграммы» Пушкина, 1829). Феб – это другое имя Аполлона, о смешении их функций рассуждал А. Н. Веселовский в главе 2 из «Трех глав из исторической поэтики»: «Древнее представление Аполлона было разностороннее, смешанное по содержанию и разнообразию атрибутов; со временем из этого синкретизма выступают яснее типы бога света и солнца (Аполлон – Феб) и Аполлона, вооруженного кифарой или лирой…». [1642] Добавим, что раздвоение божества – типичный признак дуалистического мифа, а Есенин пошел дальше и в своих сочинениях совершенно разделил единое некогда божество малоазийского происхождения на два самостоятельных персонажа – Феб («ясный») и Аполлон («губительный»).

Для Есенина, как и для всех людей, проявления античной цивилизации не сводились исключительно к положительному и прогрессивному: антипример – история Герострата , разрушившего храм. Есенин привел этот убедительный факт для характеристики современного искусства: «Здесь нет того преступного геростратизма по отношению к Софии футуристов с почти вчерашней волчьею мудростью века по акафистам Ницше, но все же это сказано без всякого внутреннего оправдания…» (V, 236).

«…Кажусь я циником»

В «Исповеди хулигана» (1920) Есенин создал оксюморонный образ забияки-мастера, сочетающего в себе вроде бы несовместимые черты разрушителя и творца, которые генетически восходят к дуалистическому мифу и опираются на таких персонажей античности, как циник и Пегас , а также суровый мастер как «культурный герой»:

Ну так что ж, что кажусь я циником,

Прицепившим к заднице фонарь!

Старый, добрый, заезженный Пегас,

Мне ль нужна твоя мягкая рысь?

Я пришел, как суровый мастер,

Воспеть и прославить крыс (II, 88).

Циники – точнее, киники (от κύων – собака, или от места Cynosarges) – считали себя истинными выразителями сократовской философии, хотя сочетали сократические элементы с софистическими и элеатскими. Основатель кинической школы Антисфен первоначально являлся учеником софистов и лишь в зрелом возрасте стал последователем Сократа. Самый известный ученик Антисфена – Диоген из Синопа. Кинизм существовал до конца III века, когда слился со стоицизмом. Киники пренебрегали наукой и утверждали, что истина в познании не выражает сущности вещей, однако видели в знании добродетель и желали просвещать толпу; аллегорически истолковывали мифы, влагая в них нравственный смысл. Отказывались от теории в пользу практики, чтобы сделать человека добродетельным и потому счастливым, отрешившись от наслаждения. Киники вменяли себе в обязанность служить поучительным примером для толпы, но наряду с удивительным бескорыстием и свободой духа сочетали в себе черты бесстыдства и отсутствия эстетики (например, полагали возможным кушать все съедобное, в том числе и человеческое мясо; отрицали семью, налагавшую узы на свободу мудреца; ставили себя выше государственных ограничений и отечества). В религии признавали единобожие. [1643]

Современный филолог И. В. Павлова распространяет влияние этой религиозно-философской теории на всю школу имажинизма: «Возможно, самым древним источником, сыгравшим роль своеобразной философской базы имажинизма, следует считать древнегреческое учение киников (конец V – начало IV века до нашей эры)», [1644] ссылаясь на упоминания об этом С. В. Шумихина, О. Е. Вороновой, Н. Бочкаревой. [1645] Прямое отражение увлечения кинизмом видно в романе А. Б. Мариенгофа «Циники» (1928) уже в заглавии, в «Исповеди хулигана» (1920) С. А. Есенина: «Ну так что ж, что кажусь я циником, // Прицепившим к заднице фонарь» (II, 88). И. В. Павлова утверждает, что «эта фраза, конечно же, отсылает читателя к легендарному образу Диогена Синопского, рыскающего “днем с огнем” по городу со знаменитым возгласом: “Человека ищу!”». [1646]