Также непонятно, девичий головной или носовой платок имеется в виду в частушках, которые Есенин записал в с. Константиново и опубликовал в 1918 году:
Полоскала я платочек,
Полоскала – вешала.
Не любила я милóго,
Лишь словами тешила;
Ах, платочек -летуночек,
Обучи меня летать.
Не высоко, не далеко —
Только милого видать
(VII (1), 318, 319 – 1918).
И только в одной частушке ясно показаны именно носовые платки, которые дарит девушка своему любимому:
Маменька ругается,
Куда платки деваются.
Сама не догадается,
Что милый утирается
(VII (1), 319 – 1918).
О носовом платке шла речь в эпизоде юношеской повести Есенина: «Аксютка вынул платок и отмахнул пискливого комара» (V, 50 – «Яр», 1916).
Разновидностью платка является косынка – «говорящее название», означающее разрезанный пополам наискось (по диагонали) квадрат ткани. Этот вид женского головного убора встречается в строках Есенина – «Словно белою косынкой // Повязалася сосна» (IV, 61 – «Пороша», 1914); «И треплет ветер под косынкой // Рыжеволосую косу» (I, 24 – «Опять раскинулся узорно…», 1916), а также в записанной поэтом частушке:
Милый ходит за сохой,
Машет мне косынкой .
Милый любит всей душой,
А я половинкой
(VII (1), 318 – 1918).
Шаль и полушалок
Большим размером шали, в любом случае превышающим размеры платка, обусловлена атмосферно-небесная символика, поданная Есениным в квазимифологическом ключе: «Валит снег и стелет шаль » (IV, 61 – «Пороша», 1914); «А небо хмурилось и блекло, // Как бабья сношенная шаль » (IV, 104 – «Город», 1915); « Шалями тучек луна закрывается» (IV, 117 – «Колдунья», 1915).
Аналогичный предмет меньшего размера – полушалок – продемонстрирован Есениным не только как элемент женской одежды, но и как венчальный атрибут. В повести «Яр» (1916) в двух упоминаниях полушалка Есенин подчеркивает его яркий красный цвет – цвет крови как основы жизни, а также показывает разные способы применения полушалка – ритуальный и окказионально-импровизированный: «Около налоя краснел расстеленный полушалок …»; «Ночью с ней сделался жар, он мочил ее красный полушалок и прикладывал к голове» (V, 18, 22 – «Яр», 1916). В качестве элемента наряда невесты выведен полушалок нежно-небесного цвета в авторской сказке Есенина: «И на голову надела // Полушалок голубой» (IV, 76 – «Сиротка», 1914).
Шали зеленого цвета, очевидно, были очень распространенными на Рязанщине. Есенинские строки «Не твоя ли шаль с каймою // Зеленеет на ветру?» (I, 35 – «На плетнях висят баранки…», 1915) навевают знакомое всем воспоминание о слегка раскачивающихся древесных ветвях с зеленой листвой или напоминают зеленеющую луговину с душистым разнотравьем. Они основаны на природном образе и подкрепляются увиденными в реальности женскими шалями с зеленым фоном.
Также они навеяны сюжетом рязанской народной песни, в которой часто акцентируется внимание на зеленом цвете шали, соотносимом с травой и долиной. В одной из трех еще сравнительно недавно бытовавших на Рязанщине свадебных песен с очень схожими сюжетами о кудрях жениха [1431] – «Доли-на-долинушка…» у молодца «связана головушка // Той шалью зеленою // Большой гормидоровою» [1432] (то есть гродетуровою). В вариантах сообщается о по-вязывании головы мужчины как знаке горести и печали, а может быть, еще и нездоровья: молодец «связал свою голаву // Шляпаю пуховаю, // Лентаю шелковаю» (или «лентою лиловаю»); [1433] «связал буйну голову // Тамтою» (то есть тафтою) или «Травкою зеленою… Лентой полосатою». [1434]
Шаль опоэтизирована также в свадебной песне, адресованной вдовой свахе (ее вдовость определяется именно по цвету шали) – «когда приехали за невестой, выходят и корят девки:
Во саду сваха посóжаная,
Виноградом огороженная,
Чёрной шалью накрывáная,
Зеленым вином поливáная. [1435]
В повести «Яр» (1916) Есенин указывает материал и способ украшения шали: «Баба застегнулась и поправила размотавшуюся по мохрастым концам шаль» и «Баба накинула войлоковую шаль» (V, 32). В Касимовском у. Рязанской губ. известны «шаль ковровая и шаль пеньковая» [1436] .
Поскольку лучшими шалями считались привезенные с Востока, то этот предмет женской одежды рассматривался Есениным как дорогой подарок: «Подарю я шаль из Хороссана» (I, 249 – «Улеглась моя былая рана…», 1924).
В русском языке слово шаль известно с конца XVIII в. (Н. М. Карамзин, «Письма русского путешественника», – в записи из Лондона, 1790: «на белом корсете развевается ост-индская шаль»; А. Н. Радищев, «Бова», 1798–1799; А. С. Пушкин, «Черная шаль», 1820) как заимствование из французского названия кашмирской шали (также имеется в английском и немецком); считается персидским, хотя слово šāl есть во многих восточных языках; как свидетельствует арабский путешественник XIV в. Ибн Баттута, происходит от названия старинного города Šāliät в Индии. [1437]
Один из способов применения шали (для спасения от холода) показан Есениным: «Анна, кутаясь в шаль , стояла, склонясь грудью на перила крыльца» (V, 21 – «Яр», 1916).
Предвестием разлуки смотрится несмелый жест мужчины: «Не знаю, зачем я трогал // Перчатки ее и шаль » (III, 173 – «Анна Снегина», 1925). Шаль способна хранить воспоминания и чувственные ощущения: «Но остался в складках смятой шали // Запах меда от невинных рук» (I, 72 – «Не бродить, не мять в кустах багряных…», 1916).
Понёва как внесезонная этническая и региональная женская одежда
В стихотворении «Старухи» (1915) упомянута типичная крестьянская женская набедренная одежда – понёва на гашнике:
Смотрят бабки в черные дубровы,
Где сверкают гашники зарниц,
Подтыкают пестрые поневы (IV, 107).
Есенинское поэтическое обозначение «пёстрые понёвы», скорее всего, обозначает мещерский тип тяжелой браной поневы со сложным геометрическим орнаментом. По мнению этнографа Б. А. Куфтина, у мещеряков в районе рек Курша и Гусь в начале ХХ века бытовали две разновидности необычной узорчатой холщево-шерстяной понёвы с белым геометрическим орнаментом (первая – красно-синие в две основы с узорами «коситницы», «гребенки», «грабельницы»; вторая – из браной ткани с ромбическим узором «челноки» – красная на севере Рязанщины). [1438] Такие понёвы ткались на четырех подножках, Есенин мог видеть их в годы учебы в с. Спас-Клепики и в окрестных деревнях Рязанской Мещеры. Будущего поэта должна была поразить красота мещерской понёвы: ведь в других местностях Рязанского края были распространены синие клетчатые понёвы вятического типа или черные и красные клетчатые понёвы донской группы, [1439] различавшиеся помимо цвета шириной клетки и накладными украшениями – «обложками» («сапогом» и в виде квадрата, например, в с. Чернава Скопинского у.), «поясом»-шну-ром, нашивными лентами и т. д., однако более простые по способу тканья.
Можно предположить, что в родном для поэта селе Константиново бытовала описанная этнографами Н. И. Лебедевой и Г. С. Масловой понёва: «…в бассейне Оки… носили синюю клетчатую глухую или распашную понёву…Это районы древнейшего обитания восточнославянских племен». [1440] Сохранились данные старожилов о черном цвете понёвы на родине Есенина: « Панёву – такая чёрная полосатая, всегда ходили» [1441] (ошибка памяти – «полосатая»; должна быть клетчатая).
Понёва крепится на теле с помощью «гашника» – пояса наподобие шнурка, веревки. Понёва является локальным этническим показателем: по особенностям ее пошива и украшений определяли принадлежность ее носительниц к конкретному селению и району. По словам уроженки Рязанщины, «по прóшве – шире или уже, по поясу или цвету клеток различали понёвы. Сараевский район – пояс в 3 пальца, Агро-Пустынь – в 2». [1442]