Лента как вид украшения девичьей косы воспета в «страданье» с. Константиново, записанном Есениным:

Она моя,

Энта, энта.

Голубая

В косе лента

(VII (1), 329 – 1918).

Для Есенина в девичьей ленте важны ее длинная и произвольно извивающаяся форма, яркость цвета и праздничное назначение – иначе говоря, все основные характеристики предмета. Известна фотография 1912 г., где юноша Есенин запечатлен с двумя сестрами, и у старшей – Кати – вплетены бантики из ленточек в девичью прическу слева и справа надо лбом (VII (3), № 5). Есенин применяет образ ленты не по прямому назначению (не для живописания женского наряда), но иносказательно, в символическом аспекте – в двух типовых пейзажных ситуациях, а также демонстрирует ритуальную функцию предмета украшения девичьей косы.

Рассмотрим «пейзажную» метафоричность ленты. Она применена Есениным, во-первых, для обозначения небесных явлений: а) конкретного времени суток – зари, ниспадающей на небе к западному горизонту узкой яркой полоской и тем самым уподобленной ленте (отсюда сопоставление «лента розовая – заря кровавая») – «Запад подернулся лентою розовой» и «Слушает ласково песни глубокие // С запада розовой лентой заря» (IV, 37 – «Весенний вечер», 1911–1912); «А с запада, как лента широкая, // Подымается заря кровавая» (IV, 72 – «Богатырский посвист», 1914); б) перистых и слоистых облаков – «В лентах облаков» (IV, 68 – «Егорий», 1914). Во-вторых, для показа протяженного пути по земле или воде – «Бесконечная дорога // Убегает лентой вдаль» (IV, 61 – «Пороша», 1914); «За ухабины степные // Мчусь я лентой пустырей» (IV, 83 – «Ямщик», 1914); «На каждой ленте переулка» (IV, 104 – «Город», 1915); «И от той ли тихой заводи, // Посередь того ли озера, // Пролегла струя далекая // Лентой темной и широкою» (IV, 55 – «Лебедушка», 1913–1915).

В конце XIX – начале XX столетий в крестьянской среде было распространено употребление девичьей ленты как ритуального предмета, о чем, безусловно, прекрасно был осведомлен Есенин – уроженец рязанского села. Ритуальное назначение девичьего головного украшения – служить красочным атрибутом наряжаемого девушками праздничного деревца (в разных регионах России это могли быть семицко-троицкая березка, рождественская ель, невестина елочка и др.). В стихотворении «Троицыно утро, утренний канон…» (1914) Есенин поэтически изобразил употребление девичьих лент для украшения троицкой березки и вообще праздничной зелени, которую втыкали в оконные рамы, зацепляли за наличники с уличной стороны дома на Троицу: «На резных окошках ленты и кусты» (I, 31).

В крестьянском обиходе ленты использовались для украшения не только косы девушки и ее одежды. Как праздничный атрибут ленты вплетались в гривы лошадей или обвивались вокруг дуги при приготовлении «свадебного поезда»: «Дымовитые гривы тряхнули обвешанными лентами , и из головней вылез подвыпивший дружко» (V, 15 – «Яр», 1916). Сообщая о свадьбе, старожилы вспоминали о «ленточной» атрибутике свадебного поезда: «Веник наряжали лентами , женщина держит, колокóл повесят». [1422]

Платок

Платок философски осмысливался: ему придавался некий высший смысл, приписывалась особая символика, он идеализировался. В 1920-е годы в эмиграции философ И. А. Ильин видел в женском платке «творческую идею России», усматривал в нем «сущности и своеобразие русской культуры». [1423] И. А. Ильин писал:

...

А вот женский платок (XVIII в.). Шелк, шитый золотом. <…> В центре круглое солнце с примыкающими к нему восьмиконечными звездами, вшитыми так, что они образуют крест в виде цветка, в каждом углу – букет из трех огромных распустившихся цветов; все обрамлено цветами и листьями. Большие раскрывшиеся цветы говорят о зрелой любви, о любовном томлении; но разгадку всего можно ждать только от гармоничного креста и солнца, стало быть, от благословенного брака. [1424]

По сочинениям Есенина рассыпано огромное множество платков. Что касается их расцветок, то их число сводится всего лишь к двум – к бордовому и синему. Бордовый цвет платка является единичным и передан с помощью диалектного рязанского звучания слова: «…стал я ей речи скоромные сыпать, а она все бурдовым платком закрывалась» (V, 47 – «Яр», 1916).

Синий цвет платка встречается в ряде произведений Есенина: «Я смотрел из окошка на синий платок » (I, 27 – «Подражанье песне», 1910) и др. Синий цвет у Есенина навеян созерцанием иконного лика Богоматери, канонически изображенной также в синем плате: «Я вижу – в просиничном плате , // На легкокрылых облаках, // Идет возлюбленная Мати» (I, 44 – «Не ветры осыпают пущи…», 1914) и «О том, как Богородица, // Накинув синий плат » (II, 53 – «Преображение», 1918). Одновременно синий цвет платка восходит к синеве неба: « Синий плат небес» (I, 65 – «Топи да болота…», 1914).

Платку темного цвета уподоблен вечер: «Виснет темь, как платок , за сосной» (I, 32 – «Туча кружево в роще связала», 1915).

Есенин также воспел платки как таковые, без указания конкретных расцветок, которые читатель может домыслить самостоятельно: «Над зелеными пригорками // Развевалися платки » (I, 49 – «По селу тропинкой кривенькой…», 1914). (См. выше о «рязанском платке».)

Именно об изготовленном вручную рязанской девушкой платке, богато и затейливо декорированном, говорится в ранних стихотворениях Есенина: «Твой платок, шитьем украшенный, мелькнул за косогор» (I, 26 – «Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха…», 1912); « На платке краснеет вензель » (IV, 114 – «Плясунья», 1915).

Есенин никак не отразил в своем творчестве характерные народные способы ношения платка, различные для девушек и замужних женщин на Рязанщине (как и повсеместно в России): у девушки «на голове платок “ петушком ”, на лбу узенькая лента»; [1425] «женщина пойдёт – платок бах у лдочкой – концы на затылке…»; [1426] « платок на голове должен быть “ коляный ”, так, чтобы он “стоял”». [1427]

Платок играл большую роль в народном свадебном обряде. О некоторых моментах его ритуального использования вспоминают старожилы с. Константиново: 1) «Это когда с венца привозють на первый день, когда с венца привозють, то полотенцы перевязывають: уж ясно, этому дружку, и подружке привязывають платок . <…> Полотенце – через правую руку»; [1428] 2) «Когда на свадьбе “сыр носить” – хлеб. – Ну на голову! Он накроить этим, как его, платком. Платок новый чтоб был, покрывать. И хто ломаить его, и платок к себе берёть». [1429]

Вообще для Рязанщины характерно применение платка в отношении жениха в традиционной свадьбе. Очевидно, это вызвано определенным параллелизмом, во многом уже утраченным в ХХ веке: полной закрытости лица невесты соответствовала частичная покрытость жениха – причем именно платком. Так, «жених сидит возле невесты, наряженный в платок, сложенный косынкою и накинутый по-женски на плечи сверх кафтана» (Зарайский у., 1850-е гг.); «Окончив венечный посад, жениху дают в руки платенцо и нашивают на спине посверх его платья платок , а невесту со всем лицом накрывают белым покрывалом, давши также ей в руки платенцо» (Пронский у.). [1430]

«Мужской разновидностью» платка следует считать шейный галстук, завязанный определенным образом из скрученного платка. В таком галстуке из платка запечатлены Есенин и Н. И. Колоколов на фотографии 1914 (?) года; на третьем персонаже – И. Г. Филипченко – повязан обычный галстук, являющийся более поздней ступенью развития «шейного платка» (VII (3), № 16).

В поэме-драме «Страна Негодяев» (1922–1923) образ платка является ключевым элементом в сюжете, который лихо закручен вокруг целого ряда сначала задуманных и потом повторяющихся сцен обездвижения и лишения голоса нескольких персонажей: «Номах завязывает ему рот платком и скручивает веревками руки и ноги» (о Замарашкине); «Машинисту связали руки, // В рот запихали платок »; «Ведь так просто // Связать руки // И в рот платок »; «Вбегают в комнату и выкатывают оттуда в кресле связанного по рукам и ногам. Рот его стянут платком . Он в нижнем белье. На лицо его глубоко надвинута шляпа. Чекистов сбрасывает шляпу, и милиционеры в ужасе отскакивают» (о Литза-Хуне); «Литза-Хун (выпихивая освобожденными руками платок изо рта)» (III, 68, 81, 94, 114–115, 115 – «Страна Негодяев», 1922–1923). Из контекста не ясно, о каком платке идет речь: о головном или носовом.