Интересно, что в записанной в Клепиковском р-не народной необрядовой песне «Акулина, баба славная…», подобно есенинскому символическому соотношению «гашников зарниц» и «пестрых понёв», образ понёвы также соотносится с природным явлением грозового порядка: «Я на печечке спасалася, // Старой понькой одевалася. <…> // Меня гроза испугалася, // За часты леса бросалася». [1443]

Использование Есениным образа понёвы как ограждения женского тела и одновременно как полотна небесного пространства в какой-то мере зиждется на народной поэтике, имеющейся в частушках его родного села:

Она, моя милая,

С меня душу вынула,

Вынула, повесила,

Поневой занавесила. [1444]

На территории Рязанщины известны термины панёва, понява, понька.

По свидетельству этнографов Н. И. Лебедевой и Г. С. Масловой, «термин “понёва” упоминается в летописи в XI в. <…> Комплекс с понёвой был “ведущим”… в период формирования древнерусской народности, поскольку аналогичные виды одежды были известны с древности всем трем восточнославянским народам». [1445]

Есенинские стихи «Матушка в Купальницу по лесу ходила, // Босая с подтыками по росе бродила» (I, 29 – 1912) и « Подтыкают пестрые поневы » (IV, 107 – «Старухи», 1915) указывают на праздничный способ ношения понёвы – «кульком», когда приподнимали спереди или слегка сбоку и подтыкали за «гашник»-пояс конопляную синюю вставку-«прошву» у «глухой» понёвы, чтобы было видно тканый или вышитый узор выглядывающей внизу нарядной рубахи (в противоположность будничному ношению понёвы со всеми опущенными полотнищами).

Термин «прошва» (в значении «прошитая вставка») безотносительно к понёве упомянут в строках « Тонкой прошвой кровь отмежевала // На снегу дремучее лицо» (I, 108 – «Лисица», 1915).

Также неслучайно нарядил Есенин именно бабок в понёвы, поскольку за этим видом женской одежды в народе строго соблюдалась возрастная функция. Впервые понёву надевали на достигшую совершеннолетия девушку при первых признаках физиологического созревания (в Рязанском р-не и некоторых других районах бытовал ритуал первого надевания понёвы) или перед поездкой к венцу во время свадебного обряда. [1446]

Н. И. Лебедева и Г. С. Маслова констатируют: «Обряды, сопровождавшие первое надевание понёвы… были связаны с совершеннолетием девушки, что являлось отголоском древнего возрастного деления общества». [1447] Не вышедшие замуж женщины считались «старыми девами», «вековухами», «засиделками» и, подобно девушкам, не могли носить поневы. Относительно возраста девушек и, соответственно, их права ношения понёвы в Рязанском р-не существовало разделение на «беспонёвниц» и «понёвниц»: «17 лет – беспанёвницы, 20 лет – надо панёву. // Родители подруг подговорять, дадуть панёву. Ужинають, подруги приходять, сами уж в панёвах. Раз – на неё панёву. Сверху швыряють, наутро надо уж в панёве идти». [1448]

Современник Есенина Д. К. Зеленин в «Восточнославянской этнографии» (1927) считал южнорусскую юбку (а на юге Рязанщины у однодворцев известны полосатые юбки с вышивкой) «дальнейшей эволюцией поневы» [1449] с одновременным проникновением западноевропейской юбки.

Юбка – это «женская одежда, а также часть женского платья от талии, от пояса книзу»; из всех славянских языков в таком значении бытует только в русском; в некоторых говорах (в том числе – рязанском) юбка//юпка// юпа – род женской верхней одежды, надеваемой поверх рубахи; в средневековой Руси – мужская одежда типа кафтана («Цесарь лежит на кровати, а на нем юпа … теплая, да колпак пухов» – Н. М. Карамзин, «История государства российского», выписка из Посольского приказа XVI в.); заимствование из средневерхненемецкого joppe: juppe – «тужурка, куртка», взятое из романских языков и генетически восходящее к арабскому (al) ğubba – «длинное верхнее одеяние, открытое спереди, с широкими рукавами». [1450]

Есенин использовал в поэме-драме поговорку с этим термином (неважно, в каком понимании – в старинном или современном): «Стало тошно до чертиков // Под юбкой сидеть у жены» (III, 97 – «Страна Негодяев», 1922–1923).

Сарафан как девичья одежда регионального типа

Изначально сарафан не являлся единой национальной одеждой всего русского народа. Как установили этнографы, «сарафан в XV–XVII вв. становится общерусской одеждой, бытуя у разных классов общества допетровской Руси. Наиболее раннее упоминание термина “сарафан”, как известно, датируется XIV веком». [1451]

Согласно лингвистическим данным, слово «сарафан» восходит к персидскому сäр-а-па со значениями «с головы до ног, всецело» и «почетная одежда»; в русский язык могло проникнуть через тюркское посредство или через греческий – σάραπις (у Демокрита) – «сарапий», то есть белая персидская одежда с пурпурной каймой; могло преобразоваться под влиянием словоформы «кафтан», известной с XV в.; до середины XVII века, по-видимому, обозначало только мужскую одежду (особенно царскую и боярскую) вроде длиннополого кафтана особого покроя (по данным И. И. Срезневского – со ссылкой на Никоновскую летопись под 1377 г. и вплоть до 1-й половины XVII в.); в «Русской книге» неизвестного немецкого купца по рукописи XVII в. – «saraffan senskoi». [1452]

На Рязанщине и во времена Есенина бытовал старинный комплекс женской одежды с понёвой. Сарафан, очевидно, был занесен с Русского Севера и центрального региона на рязанскую территорию как лакейская одежда и позже распространился в инварианте из нескольких сшитых полотнищ пестрого ситца со сборками, стал восприниматься как составная часть девичьего костюма. Такие конструктивные особенности рязанского сарафана отражены в ряде произведений Есенина: «Немного погодя в красном сборчатом сарафане вошла девушка» (V, 25 – «Яр», 1916); «Красной рюшкою по белу сарафан на подоле » (I, 21 – «Хороша была Танюша, краше не было в селе…», 1911); « Сарафан запетлю синей рюшкой» (IV, 103 – «Девичник», 1915).

Более древний тип сарафана из домотканины представлен в метафорических строках, уравнивающих березку с девушкой, в том числе и при помощи обряжения ее в девичью одежду: «Полюбил у березки стан, // И ее золотистые косы, // И холщовый ее сарафан » (I, 246 – «Ты запой мне ту песню, что прежде…», 1925).

Представление обезличенного сарафана, без какой-либо конкретики кроя и цвета, применение его как верхней одежды зимой – при несоответствии сезону, показано в юношеской повести Есенина как погибельный знак: «Домой ее привезли на санях, сарафан был скороблен ледяным застывом» (V, 22 – «Яр», 1916).

Порты, штаны, брюки как набедренная одежда

Наиболее частотным наименованием мужской набедренной одежды, закрывающей ноги, у Есенина является слово портки и его дериваты: «Филипп подсобил надеть ему порты »; «кричал Кузька и, скинув портчонки , суматошно вытащил из узкой кумачной рубахи голову и прыгнул в воду»; «Сняли портки и, свернув их комом, бросили в щипульник»; «бросив ручку бредня к берегу, побег за портками » (V, 25, 35, 51 – «Яр», 1916); «Сойди на землю без порток » (I, 141 – «О Боже, Боже, эта глубь…», 1919).

Портки, порты обозначает «штаны из грубого полотна»; от старославянского слова прьтиште и древнерусского слова пърты , зафиксированного уже в XII веке у Даниила Заточника; праславянское * pъrtъ связано с порóть , отсюда же портной ; древнерусское пъртъ – «кусок ткани, одежда, покрывало». [1453]

Другой термин, употребляемый Есениным для обозначения мужской набедренной одежды, также достаточно частотен: «На нем была белая рубашка, и черные плюшевые штаны широко спускались на лаковые голенища» (V, 53 – «Яр», 1916); «Я кричу, сняв с Христа штаны » (II, 63 – «Инония», 1918); «Здесь по ночам монашки // Снимают с Христа штаны » (IV, 275 – «Вот они, толстые ляжки…», 1919); «Я прочел – // От чего у меня чуть не скочили штаны » (III, 107 – «Страна Негодяев», 1922–1923); «Задрав штаны , // Бежать за комсомолом» (II, 102 – «Русь уходящая», 1924); «Я с радости чуть не помер, // А брат мой в штаны намочил» (III, 178 – «Анна Снегина», 1925).