Импровизации с одеждой
Помимо случаев применения одежных терминов в ином смысле существуют примеры изготовления одежды из импровизированных материалов. Импровизации с одеждой бывают вынужденными (типа фигового листа в бане) и, наоборот, желанными, представляющими собой зрелищное действо, рассчитанные на зрителей или хотя бы на объект одевания. Сестра Екатерина Есенина вспоминает об изготовлении Сергеем Есениным цветочных костюмов для младшенькой Шуры: «Он плел ей костюмы из цветов (он умел из цветов с длинными стеблями делать платья и разных фасонов шляпы) и приносил ее домой всю в цветах». [1316]
В крестьянской среде были приняты импровизации с природными материалами как наиболее доступными. Одежда, изготовленная из таких подручных средств, генетически восходила к глубокой древности, носила временный характер и, как правило, служила украшением.
Крестьянские девушки и парни взаимно вьют цветочные венки друг для друга: девушка для парня – «Под венком лесной ромашки » (I, 19 – 1911) и наоборот – «Юшка вил ей венки и, надевая на голову, всегда приговаривал…» (V, 27 – «Яр», 1916). Такие венки из растений происходят из символического обозначения жертвы, являются ее последними украшающими знаками и позднее нашли свое воплощение в терновом венце обреченного на мученическую смерть Христа и в цветочном брачном венце .
Библейский терновый венец преобразился под пером Есенина в хвойный венок, мелькающий «между сосен, между елок» и зрительно приблизивший внешний облик богочеловека к русскому парню-страдальцу: «Под венком , в кольце иголок, // Мне мерещится Исус» (I, 56 – «Чую Радуницу Божью…», 1914).
Хронологически более поздним и генетически вторичным аналогом венка из растений является церковный венец, применявшийся, в частности, при бракосочетании. Старожилы с. Константиново сообщают о соблюдающемся и сегодня обычае провожать новобрачных из храма до дома в церковных венцах: «В венцах обратно – это дороже надо платить. У кого как. Да-да, до сих пор есть». [1317]
Образ брачного венка вызвал к жизни способ девичьего гадания на жениха при помощи цветочного венка: «Погадала красна девица в семик. // Расплела волна венок из повилик » (I, 30 – «Зашумели над затоном тростники…», 1914).
Синтез брачного венка и тернового венца просматривается в действиях лирического героя – «Тебе одной плету венок » (IV, 115 – «Руси», 1915), где цветочный венок является двойным символом, предназначенным метафорической деве – Руси.
Примером вынужденной импровизации с одеждой из-за крайней нищеты является костюм побирушки, собранный по частям из изношенных предметов одежды с использованием подручных материалов (однако не таких хрупких и недолговечных, как цветы). Он связан с тем, что в народной праздничной культуре существовал обычай ряжения « побирунóм » на Святки и свадьбу в рязанской региональной традиции. Очевидно, Есенин учел этот обычай, когда в посвященном Рюрику Ивневу стихотворении утверждал: «Я одену тебя побирушкой, // Подпояшу оструганным лыком » (IV, 99 – 1915). Получается, что импровизированный костюм побирушки в данном случае являлся не насущной необходимостью, а определенной формой маскарадности, творческого преображения личности.
Другой пример вынужденной импровизации всецело опирается на исключительную бедность персонажа – нищего богомольца-странника, однако применяющие не природные, но рукотворные подсобные материалы: «Иду, застегнутый веревкой » (IV, 146 – «Без шапки, с лыковой котомкой…», 1916).
К импровизированным костюмам следует отнести одежду ряженых, которые на Святки и свадьбы в изобилии появлялись в Константинове при жизни Есенина – и такая обрядовая традиция существует по сей день. Конечно, полностью одежда ряженых не была импровизационной: она основывалась на повседневном костюме (необычно надетом; или непригодном для каждодневного ношения из-за ветхости; или вышедшем из употребления, устарелом; или предназначенном для лиц другого пола) и включала лишь отдельные элементы импровизации.
Пример необычного – вывернутого наизнанку – применения одежды на Святки в с. Константиново при ряженье: « Шубу вывернуть, лохматой сделають . Ребята за девками гоняють – узнать, не раскрывая, кто: девка ай парень? Никак не попадёшь. – Ну уж ладно, раскройся!». [1318]
А вот пример использования изношенной одежды (вдобавок к переиначенной одежде и вышедшей из моды): «Что ж молодёжи делать? Что-нибудь оденеть, кто оборванюшку , кто рванюшку . Кто шубу вывернет . Кто шубу какую, кто бабкин сарафан наденеть, кто чего. Кто бабкину юбку наденеть. Панёву – такая чёрная полосатая, всегда ходили». [1319]
Известны примеры использования устаревшей одежды, но хранящейся в сундуках отчасти специально для ряженья: «Шутили. Один парень нарядился в каратайке с фантами – никто в карагоде не узнаёть»; «Обычно под Новый год опять наряженные ходили, хто во что нарядится. Хто – тогда каратайки такие пухлявые, шубу выворачивали, чтоб там пострашнее было или порванее ». [1320] При жизни Есенина каратайка была повседневной одеждой, что отражено в повести: «Анна шла, наклонив голову, и захлестывала от ветра каратайку » (V, 23 – «Яр», 1916).
Тематика одежды как поэтизация телесности
Тематика одежды в творчестве Есенина (и очевидно, вообще любого писателя) соотносится с темой поэтизации телесности, продолжает и развивает сюжетно-композиционные линии и содержательно-выразительные образы. Многие части тела, укрываемые одеждой, порождают наименования разнообразных видов одежды, в том числе вызывают к жизни и народные термины. Однако заметим, что терминологический «одежный» ряд в сочинениях Есенина более узок (если подсчитать количество наименований одежды), чем «телесный» семантический ряд. Следовательно, Есенин осознавал вторичность тематики одежды по сравнению с поэтикой телесности. Очевидно, поэт считал, что важнее «скелет» и «плоть» как человека, так и художественного произведения, поскольку всевозможные человеческие и литературно-поэтические «одеяния» второстепенны.
С поэтикой телесности напрямую связаны те названия видов и разновидностей одежды, которые генетически восходят к названиям частей тела и этимологически образованы от них. Из творчества Есенина известны терминологические образования от понятий «перст», «рука» и «коса»: это перчатка, зарукавник, косник и косница .
Слово « перчатка » как «рукавица с отделением для каждого пальца» восходит к слову «перст» (известное в старославянском как прьсть и в древнерусском языке как пьрстъ с XI в.): пьрстъ > пьрстьць > перщатый > перщатка > перчатка ; известно с 1704 г. (Поликарпов Ф. «Лексикон треязычный…»: «перстчатки зри рукавицы»). [1321]
Пример первой лексемы: «Не знаю, зачем я трогал // Перчатки ее и шаль» (III, 173 – «Анна Снегина», 1925). Кроме есенинской строки, известна запись поэтом частушки:
Я свои перчаточки
Отдала Васяточке:
Я на то надеюся —
Пойду плясать, согреюся
(VII (1), 320 – 1918).
Образ перчаток встречается и в современной записи частушки в с. Константинове:
Я гуляла
Пост и Святки
За пуховые
Перчатки [1322] .
По сельскому обыкновению, перчатки являлись дворянской принадлежностью; сами крестьяне носили варежки, рукавицы (у Есенина неоднократно упомянуты голицы ). Упоминание перчаток в рязанской свадебной песне на девичнике (с сюжетом о мытье даров невестой) идеализирует просватанную девушку: «Не озябли ли у тебе белы рученьки? // Вот не снять ли тебе с рук перчаточки ?». [1323]
Примеры второй лексемы: «…закинув за подмышки зарукавник , развязывала снопы» и «Она издалека узнала его и махала зарукавником » (V, 20, 43 – «Яр», 1916), « Зарукавник – словно снег» (IV, 114 – «Плясунья», 1915).