Примеры третьей лексемы, употребленной в прямом смысле: «Смотрят с завистью подружки // На шелковы косники »(IV, 114 – «Плясунья», 1915); «обвила меня косником каштановым» (V, 47 – «Яр», 1916). Это диалектное слово было непонятно горожанам уже к моменту употребления его Есениным в 1915 году, поэтому к нему в первой публикации стихотворения «Плясунья» имелось примечание: « Косники – ленты в косах» (IV, 379). Это примечание географически локальное и семантически узкое: косник – это и лента в девичьей косе, и специальное украшение для косы, в виде трапеции или треугольника, выполненное из обшитого тканью картона, орнаментированное сложными узорами с включениями бисера и т. п.

У Есенина встречается и метафорическое применение термина, обозначающего украшение женской косы; именно по этой метафоре угадывается очертание склоненной в печали девичьей фигуры, приписанной плакучему деревцу: «Заслонили ветлы сиротливо // Косниками мертвые жилища» (IV, 118 – «Поминки», 1915). «Косник» опоэтизирован в свадебном плаче, исполнявшемся на Рязанщине при расплетании невестиной косы:

Ой ты свет коса русá,

Чёсана, недорощенная.

Золотой косник

Недоношеный [1324] .

Термин «косник» как девичье украшение применялся и для коней, впряженных в повозку свадебного поезда: «В гриву косникóв (коснЕк – украшение) запрядут лошадям» [1325] д. Полкóво Рязанского р-на и обл.).

В строках «Вяжут девки косницы до пят. // Из подворья с высокой келейки // На платки их монахи глядят» (I, 58 – «По дороге идут богомолки…», 1914) речь идет о девичьих косынках. В приведенных примерах наименования одежды, произошедшие из обозначений частей тела, выступают средством идеализации персонажа и являются авторским идеализированным воспоминанием о селе посредством воспевания составных частей крестьянского костюма.

В Рязанской обл. встречаются народные дефиниции частей одежды, произошедшие от названий частей тела человека: налобник, рукава, рукавицы . Так, жители с. Чернава Милославского р-на сообщали в 1961 г.: «Если на Красную горку, то одевают рукава ». [1326] Если расширить понимание одежды до народного костюма – с включением в него обуви, то лексема «голень» породила термин «голенище» (как часть сапога). В сочинениях Есенина неоднократно встречается этот термин: «На нем была белая рубашка, и черные плюшевые штаны широко спускались на лаковые голенища » (V, 53 – «Яр», 1916); «За голенищем ножик // Мне больше не носить» (I, 99 – «Прощай, родная пуща…», 1916); «Бросаю, в небо свесясь, // Из голенища нож» (I, 110 – «О Русь, взмахни крылами…», 1917). Очевидно, присутствие в произведениях 1916–1917 годов дефиниции «голенище» связано с акцентированием народного костюма, в который одет герой и частью которого являются сапоги.

Афористичность обрисовки одежды

В свои сочинения Есенин включил народные фразеологизмы с упоминанием одежды, в которых иносказательно обрисован статус человека, показано его общественное или иное положение: «Стало тошно до чертиков // Под юбкой сидеть у жены » (III, 97 – «Страна Негодяев», 1922–1923); «Я с радости чуть не помер, // А брат мой в штаны намочил » (III, 178 – «Анна Снегина», 1925); «Клюев, которому Мережковский и Гиппиус не годятся в подметки в смысле искусства, говорил…» (V, 230 – «Дама с лорнетом», 1925). Подобно закону бытования произведений фольклора, Есенин варьирует некоторые синонимичные выражения паремийного происхождения: «Но многие, денежки вхлопав, // Остались почти без брюк » и «Я прочел – // От чего у меня чуть не скочили штаны » (III, 69, 71, 107 – «Страна Негодяев», 1922–1923). Синонимически близким народным выражением является также: «Где смекнуть второпях-то, – забуробил Филипп, – тут все портки растеряешь » (V, 67 – «Яр», 1916).

Образ одежды как таковой Есенин считал настолько важным и проясняющим, оттеняющим авторскую мысль, что повторял дословно афористическое выражение с включением в него элемента одежды, делая его рефреном: «Но многие, денежки вхлопав, // Остались почти без брюк » (III, 69, 71 – «Страна Негодяев»).

Есенин использовал и народные выражения, сопрягающие одежду с поведением человека, причем вводил их в свой авторский текст дословно: «Лимпиада развела костер и, засучив рукава , стала чистить рыбу» (V, 52 – «Яр», 1916).

Включенность элементов одежды в этикетную жестикуляцию

Элементы одежды включены в этикетную жестикуляцию, которую соблюдают как положительные герои-люди, так и отрицательные персонажи-нелюди (то есть мифологические существа), желающие произвести благоприятное впечатление – впечатление своего, включенного в известную систему координат: жест прощания – «Когда ты с ласковой улыбкой // Махал мне шапкою с крыльца» (I, 97 – «Весна на радость не похожа…», 1916); «крикнула она, махая платком » (V, 31 – «Яр», 1916); жест удали – «Эх, бывало, заломишь шапку , // Да заложишь в оглобли коня» (I, 277 – «Эх вы, сани! А кони, кони!..», 1925).

Особенно значимым в народном этикете оказывается жест приветствия, который описан Есениным во многих вариациях: «И навстречу горбатым старухам // Скинешь шапку с поклоном деревне» (IV, 100 – «Я одену тебя побирушкой…», 1915); «Вот опять этот черный // На кресло мое садится, // Приподняв свой цилиндр » (III, 192 – «Черный человек», 1923–1925).

Есенин уделял такое пристальное внимание живописанию приемов жестикуляции в поэзии потому, что считал этикетные жесты одной из важнейших этических составляющих поведения человека в реальной жизни. В. А. Мануйлов вспоминал: «Нужно было услышать, как он читал: “Некому мне шляпой поклониться”, чтобы понять, насколько был от него далек критик, указывающий, что, мол, шляпой не кланяются. Ведь вся суть как раз в этой шляпе. Есенин в деревне должен поклониться именно шляпой – недаром же он в “Исповеди хулигана” так настойчиво говорит о лакированных башмаках и своем лучшем галстуке». [1327] А. Л. Миклашевская также отметила этот характерный жест Есенина: «приподнял шляпу и ушел». [1328]

Есенинское описание жестикуляции шляпой, которое, на первый взгляд, выглядит реалистической, тем не менее основано на фольклорно-поэтическом воспроизведении ритуально-этикетного поведения, запечатленного в хороводной песне со свадебными мотивами: «Где ни взялся добрый молодец, // Он за версту низко кланялся, // За полверсты черну шляпу скидывал» («Вдоль по морю-морю синему…»). [1329]

Отдельный вопрос – о подмеченной автором жестикуляции, переданной также при помощи символики одежды. Яркие примеры сочетания этикетного и индивидуального жестов, поданных одинаково зримо и относящихся к психологической характеристике персонажей, к указанию обозначенных ими целей: «…стал я ей речи скоромные сыпать, а она все бурдовым платком закрывалась » и «Лимпиада дернула за рукав Карева и вывела плясать» (V, 47, 53 – «Яр», 1916); «Вот опять этот черный // На кресло мое садится, // Приподняв свой цилиндр // И откинув небрежно сюртук » (III, 192 – «Черный человек», 1923–1925).

Жестикуляции с одеждой подобны действия, связанные с одеванием и раздеванием, подвертыванием одежды и выраженные глаголами, в семантике которых заложен «одежный смысл»: «она обернулась к нему лицом и расстегнула петли » и «баба застегнулась и поправила размотавшуюся по мохрастым концам шаль » (V, 32 – «Яр», 1916); «Аксютка вертел от смеха головою и рассучивал рукав » и «Лимпиада развела костер и, засучив рукава , стала чистить рыбу» (V, 52 – «Яр», 1916). Обращает на себя внимание то, что в едином контексте (по соседству на одной странице текста) расположены эти действия с перемещением одежды по телу человека: Есенин как будто подчеркивает, что каждое движение одежды должно быть начато и завершено, обязано совершить свой круговорот, словно подчиняясь всеобщему природному закону.