Показательно, что характеристика «русский» по отношению к любой одежде у Есенина появилась в период его заграничного путешествия по Европе и Америке. Аналогом выступает «два русские мужика» [1296] в «Мертвых душах» Н. В. Гоголя, писавшего эту эпопею в Западной Европе во 2-й половине 1830-х годов. Известно, что Есенин высоко ценил творчество Н. В. Гоголя, однако акцент на «русскости» является у поэта не заимствованием и подражанием, а типовым решением оторванного от России патриота, грустящего по родине. К тому же в начале ХХ века у горожан и особенно жителей столицы завоевали популярность новый рубашечный покрой и изготовление из модной современной ткани, а мужские традиционные холщовые рубахи («косоворотки» и иных типов) стали считаться деревенскими, или «русскими».

Региональным (локальным) инвариантом выступает эпитет «рязанский» (применительно к платку). Есенин справедливо считал платок частью национального костюма в его региональном инварианте. Разумеется, поэт прославлял платок его родной губернии: «Как любовь, как печаль и отрада, // Твой красивый рязанский платок » (I, 243 – «Я красивых таких не видел…», 1925). «Рязанский платок» – это сугубо авторское представление о типе женского головного убора; знатоки народного костюма не смогут точно определить его конкретный вид, хотя уроженцы Рязанщины зримо представляют целый ряд платков, распространенных в их регионе. Известно, что на рубеже XIX–XX веков в России платки производились из набивного ситца, шелка-атласа и шерсти разными фабриками и развозились торговцами-коробейниками по селениям, а также изготавливались из холста мастерицами-умелицами вручную, орнаментировались вышивкой и кружевами.

Если поэт восторгался «рязанским платком» своей сестры Шуры, то его адресат – А. А. Есенина, наоборот, неодобрительно отозвалась о своем наряде, в котором посетила ресторан в 1925 г. в Москве: «Я увидела себя в огромном зеркале и оторопела: показалась такой маленькой, неуклюжей, одета по-деревенски и покрыта красивым, но деревенским платком ». [1297]

Иноэтническая одежда в творчестве русского национального поэта

Иноэтническая одежда может быть подразделена на несколько типов: 1) одеяния родственных народов; 2) одеяния соседних народов – не родственных и не одного языкового и антропологического типа, но граничащих территориально; 3) одеяния географически и генетически далеких народностей.

В творчестве Есенина наблюдается влияние одежды соседнего и одновременно родственного народа – «Белая свитка и алый кушак » (1915). Свита, свитка – род верхней одежды, сохранившей свое название у белорусов и украинцев. Как писал современник Есенин Д. К. Зеленин (1927):

...

У всех восточных славян широко распространен покрой верхней одежды, требующий клиньев, которые вшивают сзади по бокам ниже талии: острый конец клина доходит до пояса, а основание оказывается на уровне подола. <…> При вшивании клиньев в заднее полотнище книзу от пояса нижняя часть спинки расширялась, а на талии получался перехват. <…> По этому образцу обычно шьется распространенная у всех восточных славян верхняя одежда, сохранившая у украинцев и белорусов старинное название свита … а у русских известная под тюркским названием зипун или, в зависимости от материала, сермяга (это слово встречается уже в памятнике 1469 г.), пониток, сукмáн …Русские – чекмéнь, однорядка [1298] .

Термин «свитка» зафиксирован этнографом Н. И. Лебедевой на Рязанской земле. [1299]

Есенин мог также вычитать про свитку у Н. В. Гоголя. В «Сорочинской ярмарке» Красная свитка выступает как самостоятельная фигура, обладает собственным именем (выделенным курсивом, хотя и написанным со строчной буквы); дьявольский образ Красной свитки , в которую жаждет обрядиться черт, преследует торговцев. Обычные люди у Гоголя одеты в белую свитку : «Рассеянно глядел парубок в белой свитке , сидя у своего воза, на глухо шумевший вокруг него народ». [1300]

Тот вид верхней одежды, который у русских известен как «тулуп», другие восточные славяне называют кожух (укр. кожỳх ; белорус. кажỳх ). [1301] В повести Есенина «Яр» (1916) этот вид одежды носит лесной сторож Филипп: «Филипп накинул кожух и, опоясав пороховницу, заложил в карман паклю»; «С помятого кожуха падал пристывший снег»; «Скидывай кожух -то?»; «Филипп запахнул кожух …»; «…Филипп развязал кушак и, скинув кожух , напялил полушубок» (V, 9 – 12 – «Яр», 1916).

Украинизм «чóботы» означает разновидность сапог – кожаную обувь с высокими голенищами. [1302] Это слово также встречается у Есенина: «Накинул за плечи чоботы с узлом на палочке, помолился на свою церковь и поплелся» (V, 47 – «Яр», 1916), – рассказывает Аксютка о своем паломничестве в Лавру Печерскую.

Историками и этнолингвистами еще полностью не исследован вопрос о генетической близости рязанцев (во всяком случае, части обширного населения Рязанщины) к украинцам и белорусам. Однако имеется много данных (в том числе и в сочинениях Есенина) об украинских и белорусских названиях частей народной одежды рязанцев. Реальное терминологическое наполнение «семантического поля» одежды и конструктивные особенности одежного кроя в Рязанском регионе (в том числе – на «малой родине» поэта в с. Константиново) обусловлены украинско-белорусским влиянием (например, выходцами с Украины и Белоруссии).

Другой подход автора состоит в представлении иноэтнической одежды знаком «колыбели цивилизации»: «И лунный серп сеть туник прорывал» (IV, 96 – «Греция», 1915). (Подробнее о тунике см. в главе 11.) Тема вечности решается как обращение к древности через наделение природной стихии античной «одежной» реалией.

Третий подход заключается в поэтизации одежды генетически далекого народа, проживающего на отдаленной территории. Детали костюма иных народов воспринимаются Есениным как экзотика. Поэт выделяет особо бросающийся в глаза элемент одежды, представляя его наиболее характерным. Например, для поэтической характеристики Персии и девушек этой страны Есенин выбрал чадру – головное покрывало, скрывающее лицо от посторонних взглядов.

Поэт изображает наивысшую степень доверия героини к лирическому герою с помощью движений, обрисовывающих приоткрывание или полное снятие чадры: дважды рефреном повторено – «Приоткинув черную чадру » (I, 249 – «Улеглась моя былая рана…», 1924); «“Ты моя” сказать лишь могут руки, // Что срывали черную чадру » (I, 251 – «Я спросил сегодня у менялы…», 1924); «Лале склонясь на шальвары, // Я под чадрою укроюсь» (I, 273 – «Глупое сердце, не бейся…», 1924). Отношение лирического героя с позиции русского человека к традиции ношения чадры высказано в строках: «Мне не нравится, что персияне // Держат женщин и дев под чадрой » и «Дорогая, с чадрой не дружись» (I, 257, 258 – «Свет вечерний шафранного края…», 1924).

Есенин постоянно видел упрятанных в чадру представительниц прекрасного пола на Востоке. С. А. Толстая-Есенина писала об этом матери в письме 13 августа 1925 г. из Мардакян – Баку: «А еще совсем библейские ослики с двумя вьюками по бокам и тюрком-хозяином на спине, а сзади иногда еще закутанная в чадру до самых бровей – женщина <…> Женщины в огромных чадрах – закрывают все тело с головой , только глаза остаются…» [1303]

Но еще задолго до «Персидских мотивов» Есенин писал в письме А. А. Сардановской в первой декаде июля 1916 г. из Царского Села, где проходил службу в армии: «Рожь, тропа такая черная и шарф твой, как чадра Тамары» (VI, 80).

Интересно употребление единого предмета одежды, типичного на Востоке и поданного Есениным в разной огласовке – шальвары и шаровары – в зависимости от географической привязки к Персии и Скифии: «Лале склонясь на шальвары , // Я под чадрою укроюсь» (I, 273 – «Глупое сердце, не бейся…», 1924); у скифов «нижняя одежда состоит из шаровар и коротких саков» (V, 215 – «Быт и искусство», 1920).