«Смертная одежда» в народной практике

Прижизненной одежде человека противопоставлена «смертная», предназначенная для одевания покойника и готовящаяся задолго до смерти. Пожилые жительницы с. Константиново заранее приобретают посмертную одежду: «Все готовять. У меня вот все готово. Ну, чем оно отличается? Как кто захочеть. Вот у меня платье такое коричневого цвета, платочка два у меня там лежать – я говорю своим ребятам: ну тогда какой наденете. Тапочки, чулки, штанишки положила себе. <…> Всё чтоб было новое, неношеное . У нас с оборками шила портниха». [1287] На «малой родине» Есенина такие качества «смертной» одежды, как направленное в обратную сторону шитье иголкой и изготовление ее из белого полотна, уже забыты; отличительным признаком остается новизна одежды, не надевавшейся при жизни. В связи с этим можно рассуждать о последнем ритуальном надевании одежды – в противовес первому (см. выше).

К разряду «смертной» одежды относится ритуальная, которая совмещает в себе опознавательно-траурную и сочувственно-благодарственную функции. В родном Есенину селе Константиново особо важную ритуальную роль при погребении играл платок. Он использовался при следующих обрядовых моментах: 1) мужчинам, несущим гроб, повязывали на правую руку; 2) платком обвязывали иконку, которую несли перед гробом, а потом платок забирала исполнявшая ритуал женщина; 3) платок вручали первому встречному по пути к кладбищу.

Старожилы с. Константиново сообщают о ритуальном предназначении платков: 1) «Мужчинам давать – мужчинам повязывать на руку – это всё-всё у меня есть, вот когда приходят хоронить. <…> Перед выносом мужчинам на правую руку повязывают, ну а женщинам дают так»; 2) « В пути встречается – это платок , у нас вот первый кто встречается, дают вот некоторые женщины или там кто несёт иконку, обязательно впереди должна быть иконка, и дают ей платок – иконку эту обвязывают и ещё ей дают платок.

Как кто первый встречается, обязательно они ему должны дать платок. Этот платок идёт этой женщине, которая несёт икону. А ещё ей дают платок, это первый: например, вынесли и вот идёт женщина или мужчина – ей должны платок дать. Иконку-то она приносит, принимают её там, а платочек она берёт себе . Это ещё дают ей, и она – первому встречному, кто прям первый, вот вынесут гроб, вот вышел, и она ему даёт». [1288]

Существенная значимость платка в похоронном обряде восходит к нескольких видов церковным платам, символизирующим разные аспекты погребения Христа и являющимся его похоронными атрибутами. Так, на престоле в числе прочих ритуальных священных предметов полагается антиминс, то есть «вместопрестолие»: «Это есть шелковый плат с изображением положения Иисуса Христа во гроб и частицею святых мощей». [1289] Сам «антиминс завертывается в шелковый плат, называемый илитоном и знаменующий тот плат (судáрь), которым была обернута голова Иисуса Христа во гробе». [1290] Антиминс выражал основную идею погребения Богочеловека и изначально понимался как главное достояние церкви, а на Христианском Востоке во время религиозных войн (нашествия неверных и еретиков) «для предохранения святыни от поругания принято было не устраивать прочных престолов, а держать только шелковые платы, освященные архиереем, т. е. антиминсы». [1291] Наиболее близко к церковному пониманию роли погребального плата, связанного с похоронами Христа, в с. Константиново выступает ритуал обвязывания платком иконы, которую несли впереди гроба. При этом следует учесть, что в истории христианства иконы первоначально воспринимались как нерукотворное и чудодейственное изображение умершего, живописный аналог покойного, его подобие.

«Смертная одежда» в художественном творчестве

Смертная одежда в сочинениях Есенина присутствует в сравнительном плане: «Побледнела, словно саван , схолодела, как роса» (I, 21 – «Хороша была Танюша, краше не было в селе…», 1911). Также смертная одежда играет предсказательную роль, будучи упомянута фигурально: «Ткет ей саван нежнопенная волна» (I, 30 – «Зашумели над затоном тростники…», 1914).

Введение в художественные произведения образа савана в том или ином смысловом аспекте основано на реальных наблюдениях поэта, сделанных уже в раннем детстве у себя на родине. В с. Константиново сообщали: «Одявали саван – саван шили сами. Это вот миткаль, вот тут такие вот вдвое сложуть, тут такие грыбаточки сделають <надо лбом – показывает >, кружавчики, можеть, пришьють, и такой вот тут грыбатки соберуть – он так сделается, как шапочкой, и тут шнурочек так сделають – обрежуть шнурочек и так затянуть – он лежить как в саване . Зачем на голове? Во всю – саван протягивается вот во всю – это саван . Тогда старых людей – их надо в саван, всех стариков клали в саван . Молодым как-то этот саван не нужен, только пожилым». [1292] Можно высказать два предположения по поводу употребления савана во времена Есенина: 1) саван надевали на всех покойников без разграничения их возраста; 2) савану противопоставлена венчальная одежда, в которую обряжали умершего, не успевшего вступить в брак при земной жизни.

Интересно, что на Рязанщине сохранился вариант свадебной песни – «коренье» свахе, в котором героиня одета одновременно в свадебную и погребальную одежду (хотя в других вариантах этого же сюжета одежда праздничная, а жанр песни – величальный):

Во саду сваха посóженая,

Виноградом обгороженная,

Касиёй была покрытая,

Белым саваном закрытая. [1293]

Более того, художественные произведения Есенина свидетельствуют, что саван как погребальную одежду надевали на безнадежно больных людей еще при их жизни – в предчувствии близкой кончины. Такая практика отражена в повести «Яр» (1916) в эпизоде с умирающей Акулиной – матерью батрака Степана: «Желтая свечка задрожала в ее руках и упала на саван » (V, 64).

Если саван являлся полноценной одеждой в том смысле, что был определенным образом сконфигурирован и сшит из ткани, то упоминаемый в сочинениях Есенина холст можно лишь условно причислить к разряду погребальной одежды на основе его белого цвета как заупокойного и траурного. В первичном осмыслении холст представлен в действительном похоронном контексте: «…мать, как она помнила, завернули в белую холстину , накрыли досками и унесли» (V, 26 – «Яр», 1916). Во вторичном приближении – в сравнительном образном плане – холст назван в стихотворной строке: «Как холстины ползли облака» (I, 63 – «Заглушила засуха засевки…», 1914), в которой явно просматривается влияние мифологемы из труда А. Н. Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу» (1865–1869).

Известно, что в с. Константиново (как и во многих других селениях) холст применялся при опускании гроба в могилу: «Раньше хоронили на холстах , счас уж их нету, счас верёвки. А домой бяруть, не бросають». [1294]

Поразительно иносказательное употребление «савана» как своеобразного способа критическо-оценочного «припечатания» бесталанности поэта, которого недолюбливала и, более того, всячески клеймила критика: «Обоим интеллигентская среда начала и середины 900-х годов пыталась навязать какой-то… нарочитый облик, рядя Блока в доспехи и шлем рыцаря, а Есенина обряжая в какой-то саван хлыстовского покроя ». [1295] Автор этого наблюдения М. В. Бабенчиков ограничился констатацией факта, однако понятны истоки образа: среди хлыстов Данковского у. Рязанской губ. около года прожил Н. А. Клюев, в 1918 г. увлекший Есенина идеями мистического христианства и, если можно так выразиться, матёрой, кондовой народности.

Национальные и региональные типы одежды на Руси

Представление одежды в ее национальном или региональном инварианте свидетельствует о патриотических чувствах писателя, если он воспевает разнообразные исторически сложившиеся одеяния своей родины. У Есенина часто фигурирует эпитет «русский» применительно к разным видам одежды: «Из чащи, одетый в русский полушубок и в шапку-ушанку, выскакивает Номах» (III, 59 – «Страна Негодяев», 1922–1923); «Положите меня в русской рубашке // Под иконами умирать» (I, 186 – «Мне осталась одна забава…», 1923).