Из поговорки «рубить сплеча», в которой нарочито актуализировано исходное значение рубки бревен вместо позднего переносного «говорить не подумав», Есенин соорудил своеобразную характеристику народного вождя в отрывке из поэмы «Ленин» (1924): « Сплеча голов он не рубил» (II, 144). Зато применительно к поэту во вневременном плане Есенин вполне допускал погибель таким способом: «Череп с плеч только слов мешок» (II, 226 – вариант «Кобыльих кораблей»); «Прыгают кошками желтыми // Казацкие головы с плеч » (III, 13 – «Пугачев», 1921); «Мирно грезит родимый очаг // О погибших во мраке плечах » (I, 76 – «Нощь и поле, и крик петухов…, 1916–1922). Следовательно, именно через плечи в авторской трактовке подан эсхатологический мотив в его индивидуальном, личностном воплощении.

Однако у Есенина возможен и обратный – жизнеутверждающий – подход, когда акт божественного первотворения, каждый раз повторно реализуемый в новом расцвете юной девичьей красоты, заключен в нежном изгибе и развороте плеч: «Все ж, кто выдумал твой гибкий стан и плечи – // К светлой тайне приложил уста» (I, 73 – «Не бродить, не мять в кустах багряных…», 1916).

У Есенина плечи в полной мере представляют человека, манифестируют его, равнозначны ему, в авторской «телесной поэтике» являются метонимией человека: поэтому тень от человека способна к самостоятельной жизни, найдя пристанище в плечах, воплотившись в них, – «Неодетая она ушла, // Взяв мои изогнутые плечи » (IV, 148–149 – «День ушел, убавилась черта…», 1916); по этой же причине возможно воспоминание очеловеченного очага (!) об утраченных хозяевах – «Мирно грезит родимый очаг // О погибших во мраке плечах » (I, 76 – «Нощь и поле, и крик петухов…», 1916–1922).

Поэт демонстрирует образ плеч как опоры, поддержки, силовой линии, внушительного основания, к которому могут прислониться разные предметы, люди или, что часто встречается у Есенина, другие части тела того же человека: «Вились кудри у Евпатия, // В три ряда на плечи падали» (II, 176 – «Песни о Евпатии Коловрате», 1912, 1925); «Мои рыдающие уши, // Как вёсла плещут по плечам ?» (IV, 185 – «Прощание с Мариенгофом», 1922). Предложение уставшему опереться о плечо сильного человека, пожелание более слабому приклониться к крепкому плечу звучит в обращении к Аврааму в «Иорданской голубице» (1918): «Сядь ты ко мне на крылечко, // Тихо склонись ко плечу » (II, 60).

«Вечные образы» античности, в числе которых находится древнегреческий титан Атлант, после поражения в титаномахии поддерживавший небесный свод на крайнем западе близ сада Гесперид, [1185] отразились в «Железном Миргороде»: «…и броненосцы громадными рычагами, как руками великанов, подымают их и сажают на свои железные плечи » (V, 273). Близкая идея поддержания Земного шара содержится в строках «И горит на плечах // Необъемлемый шар!..» (II, 38 – «Отчарь», 1917). Стихи могли быть навеяны изображением Антея, пригнувшего голову и держащего на плечах земной шар; фотография этой скульптуры помещена на стр. 115 книги Г. Шваба «Мифы классической древности» (М., 1916), а на стр. 113 рассказана его история. [1186] Эта книга имелась в личной библиотеке Есенина [1187] и, возможно, послужила одним из источников его поэтических строк (см. главу 11).

В творчестве Есенина представлены виды человеческого тела спереди (наиболее часто) и сзади. Ради передачи острых физиологических ощущений, возникших на расстоянии от вызвавшего их источника, Есенин показал человека со спины: «Какой-то ток // Невыразимой дрожи // Я чувствую во всю спину » (II, 164 – «Мой путь», 1925).

Спина – это известное место телесного наказания. В «Сказке о пастушонке Пете…» (1925) перечислены одинаково направленные меры физического воздействия на нестарательного подростка с позиции грозного мужика: «Да как в спину втянет // Прямо кнутовищей», и мокрого древесного листа, который «Так и хлещет в спину , // В спину и в загривок » (II, 168, 169). Загривок – диалектное название задней стороны шеи человека и животного.

Наказание превращается в смертную казнь при проделывании определенных манипуляций со спиной; о смертельной позе говорится в черновом автографе «Метели» (1924): «И первого // Меня повесить нужно, // Скрутивши руки // За спиной » (II, 243).

У Есенина в стихотворении «В лунном кружеве украдкой…» (1915) диалектизм «закорки», отсылающий к понятию талии со стороны спины, к области крестца, к верхней части человеческих ног, вызывает представление о слиянности представленных в человеческом обличье двух существ, служит знаком зримого единения растения с природной стихией: «И плакучая лещуга // Лезет к ветру на закорки » (I, 103).

По есенинскому представлению, печень является вместилищем силы и глубины; это отражено в народном обороте – в строках «Аж до печенок страшно…» и «Насмешкой судьбы до печенок израненный » (III, 52, 108 – «Страна Негодяев», 1922–1923); « До печенок меня замучила // Со всех сторон» (I, 171 – «Сыпь, гармоника! Скука… Скука…», 1923) и «Взлюбил я до печенок » (II, 161 – «Мой путь», 1925). В фольклоре и в творчестве Есенина также прочитывается близкое понимание печени как органа, спрятанного в глубинных недрах человеческого организма, как хранителя его телесной сути. Упоминание печени в ситуации пронзенности всего существа человека до самого нутра, всецелой охваченности организма чем-то весьма существенным обнаруживается в стихе: «Не дознамо печени судорга схватила» (I, 29 – «Матушка в Купальницу по лесу ходила…», 1912).

Руки

Образ руки (от плеч до кончиков пальцев) встречается в разных устно-поэтических жанрах. Как в рязанском фольклоре и диалекте, у Есенина эта образность представлена множеством лексем: рука, ручища, лапа, кулак, ладонь, горсть, палец, перст .

Характеристика рук по социально-классовому признаку обнаруживается в отрывке «Ленин» (1924): «Он нам сказал: “Чтоб кончить муки, // Берите всё в рабочьи руки . <…>”» (II, 146). Представление о трудовых крестьянских (аналогичных рабочим) руках можно получить из «Сказки о пастушонке Пете…» (1925): «А мужик как взглянет, // Разведет ручищей » (II, 168). Руки христианина, держащие свечу вместо оружия, раскрывают главную идею «Песни о Евпатии Коловрате» (1912, 1925): «И не меч Евпатий вытянул, // А свеча в руках затеплилась» (II, 179). Производимый правой рукой христианский жест осенения себя крестным знаменем запечатлен в стихотворении «Запели тесаные дроги…» (1918): «И на известку колоколен // Невольно крестится рука » (I, 83). В православии известно понятие подвига (героизма) праведника, побеждающего противника с духовным мечом в руке.

Образ поднятых или разведенных рук характеризует как масштаб, размер ландшафта (что иногда понимается как огромность и даже всеохватность пространства), так и векторную направленность простираемой поверхности, ориентированность ее по горизонтали или вертикали. В «Иорданской голубице» (1918) лирический герой изображен в наглядном жесте призыва к высшим силам и одновременно распростерт от реальной земли до неопределенного райского обиталища: «Снова до отчего рая // Руки мои поднялись » (II, 58). В «Октоихе» (1917) с воздетыми руками изображен уже Бог: камень «Не подобьет над нами // Подъятье Божьих рук » (II, 42). Современный филолог О. Е. Воронова утверждает: «Образ “длани господней” как знака духовного покровительства Господа русской земле в годину суровых испытаний проходит лейтмотивом через поэзию Есенина революционных лет». [1188] Несомненно, этот образ заимствован из Библии, где в книге «Исход» говорится от имени Бога: «И простру руку Мою, и поражу Египет всеми чудесами моими…» (3: 20); «И введу вас в ту землю, о которой Я, подняв руку Мою, клялся дать ее Аврааму, Исааку и Иакову, и дам вам ее в наследие» (6: 8); «…Я наложу руку Мою на Египет» (7: 4); «Тогда узнают египтяне, что Я Господь, когда простру руку Мою на Египет и выведу сынов израилевых из среды их» (7: 5) и др. Библейские примеры можно продолжить, однако ясно, что жесты исторических деятелей, запечатленные в скульптуре или иных видах искусства, восходят в своей прототипичности к неосознанно воспринятой Библии.