Сердце выступает своеобразным складом, хранилищем, накопителем и скрытым резервуаром различных проявлений человеческой жизнедеятельности (обычно словотворческой и чувственной, как это свойственно лирическому герою-поэту): «Затаил я в сердце мысли » (I, 39 – «Край любимый! Сердцу снятся…», 1914); « В сердце робость глубже притая» (I, 250 – «Я спросил сегодня у менялы…», 1924). По Есенину, сердце – это место для «утаивания» помыслов и чувств.

Сердце подвластно воздействию разных сил, по существу сотворенных из других органов того же человеческого тела. Так, сердце подвержено слезам или, наоборот, не поддается им: смотрите сложную метафору о плачущей восковой свече – «Воском жалоб сердце Каина // К состраданью не окапишь » (III, 9 – «Пугачев», 1921). Оно может быть изглодано чем-то зубастым – « Сердце гложет плакучая дума» (I, 32 – «Туча кружево в роще связала…», 1914); «Но мне другое чувство сердце гложет » (II, 134 – «Стансы», 1924). В зачеркнутом варианте чернового автографа «Иорданской голубицы» (1918) сердцу суждено быть изгрызенным и съеденным животной тварью – оно подтачивается червем: «Один лишь червь мне сердце гложет » (II, 221). В фольклоре душевные переживания также сопряжены с сердечным томлением: «А другой стоит, // Свою сердцу щемит : // Любил да не взял» [1182] – из народной песни «Содял-содял да черёмушку» с. Секирино Скопинского р-на.

Радостное состояние человека также проявляется в накоплении сердцем приятных моментов бытия, обычно приходящих из детства: «Кто же сердце порадует?» (I, 235 – «Листья падают, листья падают…», 1925). «В сердце радость детских снов» (I, 57 – «Чую Радуницу Божью…», 1914). Сердце – метонимия странника, у которого в нищенской суме вместо хлеба чудесные сны: «В сердце снов золотых сума» (I, 174 – «Пой же, пой. На проклятой гитаре…», 1923). Сердце выступает как самостоятельная персона, умеющая спать и видеть сны: «Край любимый! Сердцу снятся …» (I, 39 – 1914); «Ты поешь? Иль сердцу снится » (I, 82 – «Колокольчик среброзвонный…», 1917); «Оттого и сердцу стало сниться » (I, 233 – «Видно, так заведено навеки…», 1925); « Сердце , ты хоть бы заснуло » (I, 274 – «Глупое сердце, не бейся…», 1925). Стихи-клише « в сердце снов …» (и их глагольные аналоги) показывают, что сердце (как самостоятельное существо) может не только воспринимать сны как нечто постороннее, нисходящее извне, но и способно (уже как центральный орган, управляющий человеческой жизнью) вбирать в себя сновидения изнутри. Сердечная радость – понятие многоуровневое, градуированное; оно может быть вызвано разными причинами, однако коренится в главном эмоциональном органе тела, в связи с чем в поэзии Есенина образовалось еще одно клише – « в сердце радость »: « В сердце радость детских снов» (I, 57 – «Чую Радуницу Божью…», 1914); «Иные в сердце радости и боли» (I, 81 – «Голубень», 1916).

Пребывание человека в радости описано Есениным как уподобление сердца раскрывшемуся во всей красоте цветку, напечатление на сердечной мышце радужного отсвета очей любимой девушки, подобных цветовым переливам и игре оттенков полевому, лесному цветку и драгоценному камню: « Васильками сердце светится, горит в нем бирюза . // Я играю на тальяночке про синие глаза » (I, 26 – «Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха», 1912); « Маком влюбленное сердце цветет » (IV, 113 – «Белая свитка и алый кушак…», 1915); « В сердце ландыши вспыхнувших сил» (I, 125 – «Я по первому снегу бреду…», 1917).

Являясь в народном понимании ведущим органом, сердце легко уязвимо. Есенин приводит мысленную картину навязчивой убийственной жути, приставшей к его матери в мысли о сыне: «Будто кто-то мне в кабацкой драке // Саданул под сердце финский нож» (I, 179 – «Письмо матери», 1924). Сердце «ответственно» за душевное состояние человека и сопричастно в этом плане природному фону – погоде, климату: « И на сердце изморозь и мгла » (I, 234 – «Видно, так заведено навеки…», 1925); «У меня на сердце без тебя метель » (I, 282 – «Голубая кофта. Синие глаза…», 1925).

Есенин запечатлел типичный жест – человек хватается за грудь в области сердца: «И сердце под рукой теперь больней и ближе » (I, 223 – «Прощай, Баку! Тебя я не увижу…», 1925). Идея боли в сердце взята Есениным из известного почти всем людям болезненного физиологического состояния и, возможно, из народной песенной фразы – например, «Ох, от страданья сердце больно , // Тяжело грудью дышать» [1183] из жанра «жестокого романса» («А уж вы глазки, мои глазки» с. Секирино Скопинского р-на). Есенин записал в родном селе Константиново «страданье» с подобным узкожанровым фольклорным штампом – « от страданья сердцу больно »:

Пострадала,

Ну, довольно…

От страданья

Сердцу больно

(1918 – VII (1), 328).

Произведенный анализ «портретного описания» сердца в сочинениях Есенина в большой мере сопоставим с выводом фольклориста А. В. Кулагиной, к которому она пришла при изучении частушек: «“Жизнь” сердца изображается разными способами, и прежде всего описанием: 1) состояния и разных форм движения сердца (болит, ноет, замирает, волнуется и т. д.); 2) “лежащих” на сердце предметов <“камень”>, а также овеществленных явлений и состояний; 3) физических действий, объектом которых становится сердце; 4) природных явлений и процессов, происходящих с сердцем (горением, замерзанием, таянием, засыханием, увяданием); 5) олицетворения (скорее, “очеловечивания”) сердца». [1184]

Грудь, спина, плечи

Человеческий торс состоит из груди, боков и других частей. В «Балладе о двадцати шести» (1924) с многократными вариативными повторами рассказано, как эти части в качестве наиболее объемных и массивных послужили мишенями при расстреле: «Кто с прострелом в груди , // Кто в боку », «И кто саблей, // Кто пулей в бок – // Всех сложили на желтый // Песок», «Кто в висок прострелен, // А кто в грудь » (II, 115, 117, 120).

Фразеологизм «распрямить грудь» с его значением «почувствовать уверенность в себе, стать сильным» выражает антитезу и выступает оксюмороном по отношению к общему контексту близящейся смертной казни и предчувствия скорого конца в стихотворении «В том краю, где желтая крапива…» (1915):

Поведут с веревкою на шее

Полюбить тоску

И когда с улыбкой мимоходом

Распрямлю я грудь ,

Языком залижет непогода

Прожитой мой путь (I, 69).

Грудь представляется вместилищем души: «Оттого, что в груди у меня, как в берлоге, // Ворочается зверенышем теплым душа» (III, 21 – «Пугачев», 1921). Будучи вместилищем, грудь впитывает в себя многообразные состояния мира, привычные звуки: «Колокольчик ли? Дальнее эхо ли? // Всё спокойно впивает грудь » (I, 215 – «Несказанное, синее, нежное…», 1925); «Так пей же, грудь моя, // Весну!» (II, 155 – «Весна», 1924). Показательно, что у Есенина грудь пьет и впивает , то есть вмещает в себя нечто по подобию физиологического акта. Лирический герой обращается к груди, подразумевая под этим и человеческий орган, и целиком самого себя: следовательно, образ груди может замещать собою всего человека.

Образ женской груди совершенно особенный. Женская грудь поэтизируется Есениным даже в тех смысловых фрагментах, которые наполнены негативным содержанием: «У какой ты злюки-матери // Титьку-вишенье высасывал?» (II, 201 – «Сказание о Евпатии Коловрате», 1912).

В целом ряде стихотворений воспевание девичьей груди позволяет Есенину преобразовать березку (как типично «женское дерево» в народном восприятии) в идеальную девушку: «Так и хочется к телу прижать // Обнаженные груди берез» (I, 125 – «Я по первому снегу бреду…», 1917); «Зеленая прическа, // Девическая грудь . // О тонкая березка» (I, 123 – 1918); «Уж и береза! // Чудная… А груди … // Таких грудей // У женщин не найдешь» (II, 164 – «Мой путь», 1925).