Уши, шея

Образ ушей чрезвычайно интересен и оригинален у Есенина. В «Прощании с Мариенгофом» (1922) возникает образ ушей-вёсел: «Мои рыдающие уши , // Как вёсла плещут по плечам?» (IV, 185); затем в «Черном человеке»: «Голова моя машет ушами , // Как крыльями птица» (III, 188). Однако обычное непритязательное оформление этого образа (но с дальнейшим развертыванием звучащих картин) также встречается: «В ушах могильный // Стук лопат // С рыданьем дальних // Колоколен» (II, 151 – «Метель», 1924).

Голова (со всей совокупностью расположенных на ней более мелких органов и частей лица) покоится на шее. В народе бытовало устойчивое мнение, буквально воплощенное в сентенции свадебного пожелания в с. Чулково Скопинского р-на: «Муж – голова. Ну ты, Люда, не обижайся, жена – шея, которая вертит головой» [1179] (сравните тот же мотив в бытовой сказке: «Муж – голова, а жена – шея, которая крутит головою, как хочет» из сказочного сюжета о дележе мужиком барских гусей). Есенину также важно было показать соотнесенность головы с шеей: «Отчего, словно яблоко тяжелое, // Виснет с шеи твоя голова ?» (III, 8 – «Пугачев», 1921).

Шея выступает своеобразной пограничной зоной, отделяющей человеческую жизнь от смерти и видоизменяющей человека по шкале от живого здоровяка до мертвеца, скелета, загробной тени: «Поведут с веревкою на шее // Полюбить тоску» (I, 69); «Эта тень с веревкой на шее безмясой» (III, 25). Есенин даже придал статус устойчивого выражения сочиненному им словосочетанию «с веревкою(й) на шее», дважды использовав его в 1915 и 1921 гг.

В художественном плане реализации приемов телесной поэтики в конкретном произведении показательно применение редкого приема семантического повтора, когда одно и то же понятие выражено синонимами в пределах небольшого текста: «Вот сдавили за шею деревню // Каменные руки шоссе» и «Жилист мускул у дьявольской выи » (I, 157 – «Мир таинственный, мир мой древний…», 1921).

Для Есенина стало устойчивым авторским выражением словосочетание «по шее гладить». Оно нашло применение в стихотворениях 1924 г. «Стансы» и «Метель» (в черновом автографе) со сходными описаниями жестикуляции в области шеи, что сродни подбадриванию и призыванию самого себя на великие подвиги. Именно при помощи жестов, относящихся к шее, создается впечатляющее ощущение того, что без вызывания приподнятого настроения постичь марксизм и переделать себя невозможно: «И, самого себя // По шее гладя , // Я говорю: “…Давай, Сергей, // За Маркса тихо сядем…”» и «Напрасно я себя по шее глажу . // Живой души не перестроить ввек. // Нет, что-то с Марксом // Я никак не слажу» (II, 137, 242).

Сердце

Образ сердца типичен для телесной поэтики Есенина: «Пучились в сердце жабьи глаза // Грустящей в закат деревни»; «И сердцем такой же степной дикарь!» (III, 8, 21 – «Пугачев», 1921).

В народном представлении сердце – источник радостей и горестей, своеобразный эмоциональный двигатель настроения (вспомните понятие «сердечности» как дружелюбия). Из фольклора взято устойчивое представление о том, что «сердце бьется», выраженное в строках Есенина – «О сердце ! // Перестань же биться » (II, 246 – «Мой путь», авторизованная машинопись, 1925), «Глупое сердце, не бейся » (I, 273, 274 – 1925). В последнем примере лирический герой обращается к самому себе метонимически, через образ сердца. Есенин записал в Константинове шутливую частушку (разновидность «страдание») о том, как после проводов мужа у жены « Сердце бьется , колóтится: // Боюсь, назад ворóтится» (1918 – VII (1), 326). Письмо Есенина к П. И. Чагину от 14 декабря 1924 г. доносит традиционное народное представление о гибельности сверхсильных движений сердца, приводящих к внутреннему взрыву: «Если б там остался, то умер бы от разрыва сердца » (VI, 187).

У Есенина жизненность любого героя (даже абстрактного в авторском афоризме) проявляется в движении сердца, в совершении им колебательных движений в физиологическом смысле: «Ведь за кладбищенской оградой // Живое сердце не стучит » (I, 237 – «Гори, звезда моя, не падай…», 1925); « Всколыхнулось сердце Батыя» (II, 179 – «Песнь о Евпатии Коловрате», 1912, 1925). И наоборот, движения сердца могут быть затруднены, стеснены: « Защемило сердце Батыя, // Хлябушиной закобонилось» (II, 200). В народных свадебных песнях Рязанщины есть мотив сердечных объятий и утех:

Не шелковая ниточка к стенке льнет,

Сергей да Прасковьюшку к сердцу жмет .

<…>

А тута Иванушка речи говорит,

Мое сердце веселит. [1180]

Есенин, в отличие от народной песни, показывает одиночество своего героя, обреченного на сердечные объятия с подушкой, а не с любимой: «Ночью жесткую подушку к сердцу прижимаю » (I, 217 – «Песня», 1925).

По мнению Есенина, высказанному в целом ряде стихотворений, сердце выступает отчасти как самостоятельное существо, обладающее памятью и собственным языком, способное уставать и выражать чувства; сердцем можно управлять (обычно в лечебных или моральных целях), но иногда безуспешно: «Видно, мол, сердца их не разбудишь » (I, 42 – «Шел Господь пытать людей в любови…», 1914); « Волнуясь сердцем // И стихом» (II, 149 – «Метель», 1924); «Коль сердце нежное твое // Устало , // Заставь его забыть и замолчать » (II, 157 – «Письмо к сестре», 1925). Эти и другие примеры показывают, что в сочинениях Есенина сердце обладает устойчивыми признаками, которые, однако, не препятствуют ему также находиться под воздействием разных состояний, сменяющих одно другое, что характеризуется описательными глагольными конструкциями и эпитетами: сердце нежное, чистое, глупое и др. Качественно особое сердце, обрисованное метонимическим способом, – « сумасшедшее сердце поэта » (I, 190 – «Ты такая ж простая, как все…», 1923).

Сердце приравнено к человеку и замещает его личность в способности влюбляться и принимать любовь, отвечать на любовное чувство: «Что же, красив ты, да сердцу не люб » (IV, 112 – «Белая свитка и алый кушак…», 1915). Современники приводят суждение поэта: «Но глупей женского сердца ничего нет». [1181]

К любимому человеку применимо ласковое обращение, показывающее отношение к суженой как к неотделимой частице собственного организма героя. В стихотворении «Темна ноченька, не спится…» (1911) звучит призыв: «Выходи, мое сердечко , // Слушать песни гусляра!» (I, 20).

Некоторые грамматические «сердечные конструкции» Есенина близки по своей афористической емкости к народным фразеологизмам: «По-смешному я сердцем влип » (I, 189 – «Ты такая ж простая, как все…», 1923); «Я сердцем никогда не лгу » (I, 191 – «Пускай ты выпита другим…», 1923); «Что не выразить сердцу словом » (I, 198 – «Ты прохладой меня не мучай…», 1923); «Чтобы сердцем не остыть » (I, 225 – «Вижу сон. Дорога черная…», 1925).

Из произведений Есенина следует, что сердца некоторых людей, в том числе лирического героя, первозданно свободны от всяческих сложных мыслей и затаенных глубоких переживаний, могут быть подобны tabula rasa с ее ровной поверхностью: «Их сердца просты » и «Что я сердцем чист » (I, 69 – «В том краю, где желтая крапива…», 1915); «Но я готов поклясться // Чистым сердцем » (II, 137 – «Стансы», 1924); «Ты сердцу ровностью близка» (I, 66 – «За черной прядью перелесиц…», 1916). Такие сердца открыты в своей младенческой чувствительности для вписывания в них задушевных откровений. Очевидно, наивные в благодарственном чувстве сердца притягивают к себе благословение природы и творение цивилизации: «К сердцу вечерняя льет благодать» (I, 64 – Черная, потом пропахшая выть!», 1914); « Сердцу – песнь, а песне – жизнь и тело » (I, 272 – «Отчего луна так светит тускло…», 1925). Пара «сердце / песнь» обладает взаимной корреляцией: ее составляющим равно свойственны человеческие телесные признаки.