* * *

Моление о кошках и собаках, О маленьких изгоях бытия, Живущих на помойках и в оврагах И вечно неприкаянных, как я. Моление об их голодных вздохах… О, сколько слез я пролил на веку, А звери молча сетуют на Бога, Они не плачут, а глядят в тоску. Они глядят так долго, долго, долго, Что перед ними, как бы наяву, Рябит слеза огромная, как Волга, Слеза Зверей… И в ней они плывут. Они плывут и обоняют запах Недоброй тины. Круче водоверть – И столько боли в этих чутких лапах, Что хочется потрогать ими смерть. Потрогать так, как трогают колени, А может и лизнуть ее тайком В каком-то безнадежном исступленье Горячим и шершавым языком… Слеза зверей, огромная, как Волга, Утопит смерть. Она утопит рок. И вот уже ни смерти и ни Бога. Господь – собака и кошачий Бог. Кошачий Бог, играющий в величье И трогающий лапкою судьбу – Клубочек золотого безразличья С запутавшейся ниткою в гробу. И Бог собачий на помойной яме. Он так убог. Он лыс и колченог. Но мир прощен страданьем зверя. Amen! …Все на помойной яме прощено. 1963

* * *

Я всего лишь душа, а душе быть положено нищей И оглядываться, не бредет ли за нею костлявая тень, И положено ей ночевать на забытом кладбище, Паутинкою тонкою где-то висеть на кресте… Я всего лишь душа, а душа это только свобода, Та свобода, которая бродит с дорожной клюкой и сумой И грозит небесам императорским жезлом юрода – Почему оно, небо, как пес, увязалось за мной?..

* * *

Заплачьте и вы над моими стихами, Я сам, сочиняя их, плакал На тощей груди моей мамы. Я сам, сочиняя их, плакал, как заяц С отрубленной лапой; я плакал, Как лев со слепыми глазами. – А видели вы, как рыдает безгласно Сухая былинка на пыльной дороге, – Безгласно рыдает?.. Поверьте, что мне не хотелось бы плакать, Но я подобрал их, глаза свои, в луже В осеннюю слякоть… – Мне хочется плакать.

* * *

Разыщите меня, как иголку пропавшую в сене, Разыщите меня – колосок на осенней стерне, – Разыщите меня – и я вам обещаю спасенье: Будет Богом спасен тот, кто руки протянет ко мне!.. Разыщите меня потому, что я вещее слово, Потому, что я вечности рвущаяся строка, И еще потому, что стезя меня мучит Христова, Разыщите меня – нищеброда, слепца, старика… Я не так уж и слеп, чтобы вас не увидеть, когда вы Забредете в шалаш, где прикрыта дерюгою боль И где спрячу от вас я сияние раны кровавой, – Я боюсь – я боюсь, что в руках ваших ласковых – соль…

* * *

– Но разве мертвый страшен мертвецу? – Так и кощунственно и многократно Я повторял умершему отцу. – И кто же убедит меня в обратном?.. И кто же убедит меня, что я – И потому лишь, что живу на свете, – Остался в круге косном бытия, Когда меня из круга вырвал ветер… Когда распался я на сто костей И стал вращаться в сумасшедшей сфере, И звезды, одичав на высоте, Мой голый перебрасывают череп…

* * *

В эту землю хотел бы сойти я живым, Я бы плыл под землей, как плывут океаном, Созерцая глубокие корни травы И дыша чем-то диким, и вольным, и пьяным. Я бы плыл под землею в неведомой мгле, Узнавал мертвецов неподвижные лица, Тех, кто были живыми со мной на земле, С кем тревогой своей я спешил поделиться. Я бы плыл под землею, тревожно дыша, Уходил в ее недра и тайные глуби, Ибо только земное приемлет душа, Ибо только земное душа моя любит.

* * *

Боже, как хочется жить!.. Даже малым мышонком Жил бы я век и слезами кропил свою норку И разрывал на груди от восторга свою рубашонку, И осторожно жевал прошлогоднюю корку. Боже, как хочется жить даже жалкой букашкой! Может, забытое солнце букашкой зовется? Нет у букашки рубашки, душа нараспашку, Солнце горит и букашка садится на солнце. Боже, роди не букашкой – роди меня мошкой! Как бы мне мошкою вольно в просторе леталось! Дай погулять мне по свету еще хоть немножко, Дай погулять мне по свету хоть самую малость. Боже, когда уж не мошкою, – блошкою, тлёю Божьего мира хочу я чуть слышно касаться, Чтоб никогда не расстаться с родимой землею, С домом зеленым моим никогда не расстаться…

* * *

Нас вывозят в гробах, в колыбелях, на брачных постелях, Нас не слышат и нашим не внемлют укорам – увы… Превращаемся мы в бесконечную думу растений, Превращаемся мы в изумрудное поле травы. Нас вывозят – и те, кто вывозят, становятся сами Персонажами света и тени, игрой небылиц, Отдаленных потоков простуженными голосами, Голосами зверей, голосами встревоженных птиц. * Непонятно, зачем столько в каждом обличье обличий – Ну хотя бы я сам, убиенный толпою стократ, – Почему у меня голосок обозначился птичий, Я нежданному чуду и рад и, пожалуй, не рад. И какая я птица – орел или птичка-колибри, И зачем меня в бездну швыряет вселенская высь?.. Ах, случайная птичка, едва мы с тобой не погибли, – Мы едва не погибли, но все же однажды спаслись.