* * *

Чем трепетнее старость, Чем осторожнее приближается она к детскому возрасту, Тем грубее обрушиваются на нее удары судьбы… Непредвиденный удар сапогом в зад – Это не только боль, это еще и стыд, Ибо старческий зад обладает чувствительностью Скрипки Страдивария.

* * *

Я помню все подробности этой несостоявшейся встречи: И то, как женщина поправляла у зеркала прическу (Перед тем, как измять ее на подушке), И то, как она подтянула чулки (Перед тем, как снять юбку). Мы сели с нею в лодку с пробитым дном – И нас затопила волна… – Волна – это ты, – сказала она. – Волна – это ты, – сказал я. И все же мы оба уцелели И даже обменялись многозначительными улыбками, Как два фокусника, обманувшие публику. К тому же кое-что мы приметили друг у друга – Так девочка доверчиво показывает мальчику копилку – И он сует в нее свою монетку. Иногда девочка помогает ему нащупать прорезь – вот сюда… «Теперь это наша общая копилка».

* * *

Была ты музыкой, колеблемой слегка, – Так по воде плывет, ныряя в волны, парус, – И уходил порой твой парус в облака, В небесной синеве сверкая и купаясь. Была ты музыкой прибрежных влажных трав, И вот впервые я заговорил стихами, Когда, в кустах тебя прекрасною застав, Боготворил весь мир прерывистым дыханьем… Вот груди, вот живот, а это вот пупок, А это вот – моя сладчайшая химера… Вокруг твоих красот клубилось столько строк, Что даже жук жужжал гекзаметры Гомера.

* * *

Всегда между мною и женщиной возникал кто-то третий, То ли порнографическая открытка с ее преувеличенной точностью, То ли пасхальные ангелочки… (Тоже открытка.) Ритуал совокупления напоминал детскую игру, Ее нежность и ярость, Непонятно лишь было, почему в игре принимают участие Не звонкие детские ладошки, А нечто иное.

* * *

Этот странный любовный недуг, Когда женщина, вовсе чужая, Самой близкою кажется вдруг – И лицо полыхает от жара… Как же мог я ее упустить, Как я мог прозевать это чудо?.. Но ведь вся она – миг во плоти И бог весть появилась откуда… Я не видел таких никогда, Словно мне на ладони упала Замечтавшаяся звезда, Неземного осколок металла… Но она не бездушный металл, А телесная жгучая тайна… Я ее полстолетья искал, А другой ее любит случайно.

* * *

Я не совсем уверен, Что тебе нужны были твои пышные плечи, Грудь, поднимавшаяся от вздохов, Густая корона волос. Когда все это изрядно поизносилось и досталось могильщикам, На кладбище осталась счастливая девочка, Вот она перескакивает с одного могильного холмика на другой; В руке ее легкий сачок, Она ловит бабочек, лето, смерть.

* * *

Эта осень придет без него, кто когда-то со мною Горевал, тосковал, потаенно скитался в глуши И ее любовался пронзительною желтизною – Эта осень придет без него – побратима души. Как мне дорог бродяга, пропахший смиреньем и псиной, Он сроднился со мною, с ухаба бредя на ухаб, А ведь наши дела-то попахивали керосином: Нас повсюду бранили владельцы рожающих баб. Нас повсюду бранили разгневанные домоседы: Как могли мы, когда совершался во мраке зачин, Собирать вкруг себя развеселые всякие беды, Заниматься не тем, что положено роду мужчин. Как могли мы на пару с бродягой любить потаскуху, – Эта вялая дама туманно зовется «мечта», И она соответствует даже не телу, а духу – У нее не хватает для плотских утех живота… …Можно снова шептать что-то на ухо детское кошке, Можно, духом горя, взгромоздиться на темную ель, – И тогда загорится свеча или лампа в окошке – От тебя эта лампа за тридевять светит земель… Вот такие у нашей мечты и желанья и цели, Вот такое случилось со мною в родной стороне, – Я по-прежнему мальчик, грущу у подножия ели, Я увижу за далью избушку и кошку в окне.

* * *

Есть тот, кто ничего не понимает – Ребенок или зверь – и только он Вселенную душою обнимает И только он свободен и умен. Его не мучит грешное соседство Двусмысленных поборников ума. Он бродит по тропе, где только детство, Где детства золотая кутерьма. И если есть у зверя ум, так это Союз природы с детскою душой. В нем что-то от небрежности поэта. В нем что-то от повадки нагишом. И если есть у зверя размышленье – Оно не обвиненье никому, А маленькое светопреставленье, Роенье снов, приснившихся ему… И потому его минуют боли, Что он с землей и травами знаком И лижет хвост – и шествует на воле – И лижет мир шершавым языком…