106 Как нежно рдело на ее щеках Ее мечты заветное волненье! Увы, Любовь, весь мир в твоих руках: Ты — слабых власть и сильных укрощенье! И мудрость забываем мы и страх, Волшебному покорны обольщенью, И часто, стоя бездны на краю, Всё в невиновность веруем свою! 107 О чем она вздыхала? О Жуане, О том, что он наивен и хорош, О нежном, платоническом романе, О глупости навязчивых святош, Она вздыхала (я скажу заране) О том, что воли сердца не поймешь, О том, что мужу, как уже известно, Давно за пятьдесят, коль молвить честно. 108 «В пятидесятый раз я вам сказал!» Кричит противник, в споре свирепея. «Я пятьдесят куплетов написал», Вещает бард, и публика робеет: О, как бы он их все не прочитал! При слове «пятьдесят» любовь мертвеет… Лишь пятьдесят червонцев, спору нет, Поистине прекраснейший предмет! 109 Спокойную и честную любовь К Альфонсо донна Юлия питала И никаких особенных грехов Покамест за собой не замечала. Не торопясь в ней разгоралась кровь, Руки Жуана юного сначала Она коснулась словно бы своей Ну разве только чуточку нежней. 110 Его другую руку, как ни странно, Она нашла на поясе своем, И вот начало каждого романа, Что мы из каждой книжки узнаем! Но как могла мамаша Дон-Жуана Оставить эту парочку вдвоем? Она-то как за ними не следила? Моя мамаша б так не поступила! 111 Затем прелестной Юлии рука Жуана руку ласково пожала, Как будто бы, не ведая греха, Продлить прикосновенье приглашала, Все было платонически пока: Она б, как от лягушки, убежала От мысли, что такие пустяки Рождают и проступки и грешки. 112 Что думал Дон-Жуан, не знаю я, Но что он сделал, вы поймете сами: Он, пылкого восторга не тая, Коснулся дерзновенными устами Ее щеки. Красавица моя В крови своей почувствовала пламя, Хотела убежать… хотела встать… Но не могла ни слова прошептать. 113 А солнце село. Желтая луна Взошла на небо — старая колдунья; На вид она скромна и холодна, Но даже двадцать первого июня За три часа наделает она Таких проказ в иное полнолунье, Каких за целый день не натворить: У ней на это дьявольская прыть! 114 Вы знаете опасное молчанье, В котором растворяется душа, Как будто замирая в ожиданье: Природа безмятежно хороша, Леса, поля в серебряном сиянье, Земля томится, сладостно дыша Влюбленной негой и влюбленной ленью, В которой нет покоя ни мгновенья. 115 Итак: не разжимая жарких рук, Жуан и донна Юлия молчали; Они слыхали сердца каждый стук И все-таки греха не замечали. Они могли расстаться… Но вокруг Такую прелесть взоры их встречали, Что… что… (Бог знает что! Боюсь сказать! Уж я не рад, что принялся писать!) 116 Платон! Платон! Безумными мечтами Ты вымостил опасные пути! Любое сердце этими путями До гибели возможно довести. Ведь все поэты прозой и стихами Вреда не могут столько принести, Как ты, святого вымысла угодник! Обманщик! Плут! Да ты ведь просто сводник! 117 Да… Юлия вздыхала и молчала, Пока уж стало поздно говорить. Слезами залилась она сначала, Не понимая, как ей поступить, Но страсти власть кого не поглощала? Кто мог любовь и разум помирить? Она вздохнула, вспыхнула, смутилась, Шепнула: «Ни за что!» — и… согласилась! 118 Я слышал — Ксеркс награду обещал За новое в науке наслажденья… Полезная задача, я б сказал, И, несомненно, стоит поощренья. Но лично я, по скромности, считал Любовь за некий вид отдохновенья: Нововведений не ищу я — что ж? И старый способ, в сущности, хорош. 119 Приятно наслаждаться наслажденьем, Хотя оно чревато, говорят, Проклятьем ада. С этим убежденьем Стараюсь я уж много лет подряд Исправиться, но с горьким сожаленьем Я замечаю каждый листопад, Что грешником я оказался снова, Но я исправлюсь — я даю вам слово! 120 У музы я прощенья попрошу За вольность. Не пугайся, образцовый Читатель! Грех, которым согрешу, Есть только маленькая вольность слова. Я в стиле Аристотеля пишу. У классиков устав весьма суровый; Вот почему, предвидя злой укор, Я о прощенье поднял разговор.