66 Я, правда, не имею основанья Сей остров с должной нежностью любить, Хотя и признаю, что англичане Прекрасной нацией могли бы быть: Но за семь лет — обычный срок изгнанья И высылки — пора бы позабыть Минувшие обиды, ясно зная: Летит ко всем чертям страна родная. 67 О, знает ли она, что каждый ждет Несчастия, которое б сломило Ее величье? Что любой народ Ее считает злой, враждебной силой За то, что всем, кто видел в ней оплот, Она, как друг коварный, изменила И, перестав к свободе призывать, Теперь и мысль готова заковать. 68 Она тюремщик наций. Я ничуть Ее свободе призрачной не верю; Не велика свобода — повернуть Железный ключ в замке тяжелой двери. Тюремщику ведь тоже давит грудь Унылый гнет тоски и недоверья, Он тоже обречен на вечный плен Замков, решеток и унылых стен. 69 Жуан увидел гордость Альбиона Твои утесы, Дувр мой дорогой, Твои таможни, пристани, притоны, Где грабят простаков наперебой, Твоих лакеев бойких батальоны, Довольных и добычей и судьбой. Твои непостижимые отели, Где можно разориться за неделю! 70 Жуан — беспечен, молод и богат Брильянтами, кредитом и рублями Стеснялся мало суммами затрат; Но и его огромными счетами Порядком озадачил, говорят, Хозяин — грек с веселыми глазами. Бесплатен воздух, но права дышать Никто не может даром получать. 71 Скорее! Лошадей в Кентербери! Цок — цок по гравию, топ — топ по лужам! Отлично скачут! Что ни говори, У немцев кучера гораздо хуже: Они за Schnaps'ом,[298] черт их побери, Судачат, как мы, путники, ни тужим На станциях, и наш унылый крик «Verfluchter Hund!»[299] не действует на них. 72 Ничто на свете так не тешит глаз Веселостью живого опьяненья, Как быстрая езда; чарует нас Неудержимо — буйное движенье. Мы забываем с легкостью подчас И цель свою, и место назначенья, И радостно волнуют нас мечты В стремительном полете быстроты. 73 В Кентербери спокойно и уныло Им служка показал большой собор, Шлем Эдуарда, Бекета могилу, Приезжих услаждающие взор. (Любая человеческая сила В конце концов — химический раствор, И все герои, все без исключенья, Подвержены процессу разложенья!) 74 Жуан, однако, был ошеломлен И шлемом благородного героя, Свидетелем боев былых времен, И Бекета плачевною судьбою: Поспорить с королем задумал он И заплатил за это головою. Теперь монархи стали привыкать Законностью убийство прикрывать. 75 Собор весьма понравился Леиле, Но беспокоилась она о том, Зачем гяуров низких допустили, Злых назареян, в этот божий дом? Они ведь столько турок истребили В жестоком озлоблении своем! Как допустила воля Магомета Свиней в мечеть прекраснейшую эту? 76 Но дальше, дальше! Светлые поля, Везде цветущий хмель, залог дохода; Мила родная скромная земля Тому, кто в жарких странах больше года Пространствовал, где, ум испепеля, Нагромоздила знойная природа Леса олив, вулканы, ледники, Лимоны, апельсины и пески. 77 Ах, боже мой! Мне захотелось пива! Гони скорей, мой милый почтальон! Жуан несется вскачь весьма ретиво, Любуясь на свободный Альбион, Что многими воспет красноречиво Своими и чужими, — но и он Неукротимых пасынков имеет, С которыми ужиться не умеет. 78 Как ровная дорога хороша, Укатанная, гладкая, прямая! Какие крылья чувствует душа, Полет полей беспечно наблюдая, Порывисто и весело дыша! Сам Фаэтон — я смело утверждаю, До Йорка проскакав на почтовых, Смирил бы страсти выдумок своих. 79 Макиавелли поучал когда — то, Что лишь потеря денег нам горька; Убей сестру, отца, жену и брата, Но никогда не трогай кошелька! Лишь эту незабвенную утрату Нам не прощают люди на века. Великий флорентинец понял это И, как я говорил, поведал свету, 80 А также в назиданье королям. Вернемся же к Жуану. Постепенно Стемнело, и предстал его глазам Холм, Шутерс-Хилл, хранящий неизменно Великий город. Обращаюсь к вам, Все англосаксы, «кокни», джентльмены, Вздыхай и улыбайся, каждый бритт, Перед тобою город твой открыт! вернуться

298

Водкой (нем.).

вернуться

299

«Проклятая собака!» (нем.).