* * * «Он зазывал меня, встречал меня с любовью, Слыхал ты сам не раз, как пил мое здоровье; Бывало, на пирах он начинал хвалиться, Что лучший друг его, конечно, пан Соплица! Он обнимал меня! Все думали в повете, Что были искренни высказыванья эти, Что он дружил со мной? Нет! Знал отлично Стольник, Что в сердце я таил… А между тем уже шепталась вся округа, И говорил кой-кто: «Знай, мы тебя, как друга, Должны предостеречь: сановника пороги Высокие, о них сломает Яцек ноги». Я отвечал смеясь, что близостью магнатов И дочек их не льщусь, не чту аристократов, Что лишь по дружбе мне бывать у них приятно, Что свататься и сам не стал бы к панне знатной. Но задевали все ж те шутки за живое! Я молод был, вся жизнь лежала предо мною В краю, где могут быть увенчаны короной И самый знатный пан, и шляхтич урожденный: Ведь руку дочери Тенчинскому когда-то Хотел отдать король, не предпочел магната. Соплицы же равны с Тенчинскими, конечно, По крови, по гербу, по службе безупречной! * * * Чужую жизнь разбить не трудно человеку, Зато исправить зло порой не хватит веку! Скажи словечко он, и мы б узнали счастье, Быть может, до сих пор все жили бы в согласье, Быть может, при своем возлюбленном дитяти, При Эве милой он, при благодарном зяте Спокойно старился, к нему б ласкались внуки! А вышло что? Обрек обоих нас на муки, И гибель сам нашел, и ужасы последствий… И мой кровавый грех, и годы долгих бедствий… Но я не жалуюсь… Себя не защищаю, Нет… Я не жалуюсь… От всей души прощаю, — Ведь я убил его… * * * Когда б он не тянул, не мучил бы, а разом Пресек любовь мою решительным отказом, Кто знает, может быть, все вышло бы иначе И я, погоревав, забыл о незадаче, Но он хитрил со мной, мол, не имел понятья, Что в голову себе такое мог забрать я, Мол, представлял себе совсем другого зятя! Я нужен был ему: имел я положенье Средь шляхты и снискал магнатов уваженье. Он, Словно чувств моих совсем не замечая, Все зазывал меня, по-дружески встречая. Когда ж, бывало, с ним мы за столом сидели И слезы горькие в глазах моих блестели, И видел он, что я ему откроюсь скоро… Хитрец! Переводил теченье разговора На тяжбы, сеймики, охоты в недрах бора. * * * Растрогается он, бывало, за бутылкой И станет обнимать, клянется в дружбе пылкой (Особенно когда нужна ему услуга), Я должен был в ответ обнять его, как друга,— Такая злость брала! Проглатывал слюну я, И крепко стискивал я рукоять стальную, И саблю обнажить стремился, полон гнева. Но непонятно, как угадывала Эва, Что делалось со мной! Лицо ее бледнело, С мольбою робкою в глаза мои глядела… Она голубкою была такою милой, И взгляд лучистый был такой исполнен силой Небесно-ангельской, что я, забыв о боли, Чтоб не пугать ее, смирялся поневоле. И я, буян, в Литве прославленный когда-то, И я, сбивавший спесь не с одного магната, Рубака доблестный и видывавший виды, Который бы не снес от короля обиды, Который не прощал ни слова, ни насмешки, Покорно умолкал пред дочерью Горешки, Как будто бы Sanctissimum увидел… * * * А сколько раз хотел я перед ним открыться, С горячею мольбой смиренно обратиться! Но Стольник всякий раз в холодном изумленье Глядел в глаза мои, я подавлял волненье И разговор менял, не медля ни минутки, О тяжбах рассуждал, переходил на шутки, Из ложной гордости боясь Соплицы имя Унизить хоть на миг поступками своими. Смириться я не мог и не привык к отказу, Какие слухи бы пошли в округе сразу, Когда узнали бы, что Яцек я… Соплица… Похлебкой черною был встречен у магната… А я держался с ним всегда запанибрата. Что было делать мне? И сам не знал я даже. Решил шляхетский полк сформировать тогда же, Покинуть отчий дом, с отчизной распрощаться И на татар пойти, не то с царем сражаться. Поехал к Стольнику, мечтал я в эту пору, Что как увидит он сторонника, опору, Почти что родича, с которым крепко связан, И вместе пировал и воевал не раз он, И едет старый друг на край далекий света… Быть может, Стольника растрогает хоть это? Покажет сердце мне он, жалостью согретый, Как робкая улитка рожки… Ах, кто приятеля любил хотя б немного, То искорка любви пред дальнею дорогой, Наверно, вспышкою украсила прощанье, Как жизни яркий луч в минуту угасанья… Прощаясь с земляком на вечную разлуку, И черствый человек испытывает муку. * * * Бедняжка! Услыхав, что я уеду вскоре, Упала замертво — ее скосило горе! Слезами залилась, и понял я нежданно, Как сильно в свой черед меня любила панна. * * * Впервые плакал я в ответ на слезы эти, От счастья, помнится, все позабыл на свете, В слезах хотел обвить я Стольниковы ноги. «Убей, — молить его в смятенье и в тревоге,— Иль сыном назови!» Но в час последней встречи Он обдал холодом, повел другие речи: О свадьбе дочери, да, он просватал панну! Гервазий, понял ты, я пояснять не стану, Ты добрый человек! Сказал: «Совета пана Прошу, приехал сват от сына каштеляна, Ведь ты приятель мой, как мне принять магната? Сам знаешь, дочь моя красавица, богата, А каштелян-отец из Витебска, в сенате Хоть не из первых, но… Совет твой будет кстати!» Что я сказал ему, не помню… Вероятно, Невзвидел света я и ускакал обратно.